Бог в хрущевке

Бог живёт в обветшалой, облезлой коробке,
Где вспучило пузыри застарелых обоев.
Он мешает заварку в щербатой сиротке,
Привыкая к земному мирскому устою.

Он пытался платить, только в банке — затор.
Терминал не глотает бездонную вечность.
И кассирша, взирая на Бога в упор:
— Оплатите хоть часть! Где у вас человечность?

У Него в кошельке — только звёздная пыль
Да забытые сны, что осели на донце.
А снаружи доносится курица гриль,
И в асфальте закатано древнее солнце.

Пыль на сером окне пролегла полосой.
Бог подул — и в туманностях вспыхнуло пламя.
Он не хочет чудес. Он, усталый и злой,
Просто мается в кухне своими делами.

Сквозь картонные стены — визжащая дрель,
Детский плач за стеной и соседская склока.
Он не может накинуть на это шинель,
Человечество рядом, но Ему одиноко.

В их подъезде темно, как в начале времен.
Бог встаёт на скамью, поправляя патрон.
Он — электрик, завхоз, управдом, инженер,
Вкрутит лампочку в мир — и пойдёт на балкон.

Там, в завалах тряпья и застывшего льда,
Среди лыж и газет — прах старинных эпох.
Всё, что свалено в кучу в былые года,
Кто воскреснуть в истории больше не смог.

Он копается в хламе, не зная зачем,
В грудах ржавого лома и вечных проблем.
А за стенкой упрямый патруль МЧС
Шлёт свой SOS, угодивший под божеский пресс.

Он не выйдет отсюда. Здесь нету просвета.
Здесь Его всё: вера, любовь и тоска.
Если в тёмном подвале есть капелька света,
То она золотится в прорехе носка.

Он просто здесь есть. И в этом спасенье.
Не в пышных обрядах, не в медном кресте,
А в том, что старик варит дома варенье
И терпит нас всех в городской тесноте.