Изба в метели

Декабрьской ночью воздух стылый, синий,
Застывший месяц в небесах ослеп.
Под сапогом скрипит морозный иней,
И вьюга воет, выходя из недр.

Средь голых веток и полей безмолвных,
Где вязнет взгляд в густой, как дёготь, тьме,
Лишь тени бьются в вихрях полусонных,
И конь дрожит, прижавшись нервно к мне.

Но сквозь пургу, сквозь ледяное пенье,
Как дар небес иль дьявольский обман,
Пробился свет — слепое привиденье,
И щами потянуло сквозь туман.

Избушка, вросшая в сугробы плотно,
Дымок из труб струится в небосвод.
Тепло в окне... И чудится вольготно,
Что кто-то машет, кто-то в гости ждёт.

«Входи, мой путник, отогрей колени,
Для странника всегда открыта дверь.
В тепле избы не прячутся злодеи,
Согрейся, отдохни, судьбе поверь».

А я стою, и сердце бьётся глуше,
Как будто чует — здесь таится ложь.
Но холод режет, пробираясь в душу,
И свет так манит, что бросает в дрожь.

Во двор ступив, коня к плетню приладил,
Шагаю по снегам, что так хрустят.
Калитку тронул — та не скрипнув, взвыла,
И сотни игл впились в морозный взгляд.

Крыльцо гнилое, шаткие перила...
А изнутри — неясный шепоток.
И кажется, что чья-то злая сила
Здесь пьёт не квас, а жизненный исток.

Я постучал. Шаги в ответ раздались.
Дверь отворилась. На пороге — мать,
В рванье старуха. Впали очи — вжались,
Как угольки, готовые сжигать.

«Входи, сынок, озяб, поди, в дороге?
Чего стоишь? Гляди, не ведай мук.
Входи смелей, не оставляй тревоги,
Коль в дом вошел — так мне почти что внук».

Вошёл. Внутри — три тени у стены:
Мужик, две бабы, а четвёртый спит.
Их лица серы, взгляды лишены
Живого света. Каждый, как гранит.

«Садись, родимый, не чужой, а свой ты.
Сейчас тебе я щей подам с огня».
А я гляжу на них, и страх животный
Холодной хваткой обхватил меня.

Сел. Пригляделся. Кровь застыла в жилах.
Мужик — наш Влас. Пропал зимой былою.
Сказали: сгинул в снежных он могилах.
А он сидит, качая головою.

А рядом — Марфа, с нашего посёлка,
За хворостом пошла — и канула, как тень.
Искали долго, да всё без толку.
Сидит и смотрит в стол который день...

Хочу спросить — язык не шевелится,
Как будто скотчем мне заклеен рот.
Старуха ставит миску, пар клубится,
И запах бьёт — гнилой, как от болот.

«Поешь, не бойся, нечего рядиться,
Не то зачахнешь, парень, от тоски».
Но поднял Влас лицо своё пустое,
И взгляд его чернее, чем зола:

«Кто щей отведал — обретёт покоя.
Такая тут, сынок, у нас еда».

Рванулся я — но дверь как будто врыта,
И в окнах — ночь, глухая, как стена.
Хихикнули две бабы ядовито,
И смех их острый — хуже валуна.

Старуха встала: «Что ты, соколочек?
Сиди, не дёргайся, мы все — семья.
И конь твой ждёт. Ты к нам пришёл, сыночек,
И вьюга нам теперь — одна судья».

И понял я: не дом передо мною —
А западня, могила, вечный сон.
Судьба моя закончилась зимою,
И слышен мне не плач, а тихий стон.

…А поутру стою я у дороги,
Лицо как саже, стынет в жилах кровь.
И скрип саней... Усталые подводы...
И я машу им, улыбаясь вновь:

«Эй, добрый люд! Погрейтесь у огня-то!
Изба полна, и щи в печи кипят.
Для вас тепло и светлая палата,
А за добро награды не хотят.

Не нужно платы, не ищу корысти,
Лишь чтоб душа согрелась у костра.
Здесь хорошо, здесь помыслы чисты,
А за порогом — лишь метель-сестра».

И я стою теперь в метельной пляске,
И зазываю в свой уютный ад.
Я — новый житель этой страшной сказки,
Чей никуда не повернёт назад.

Коль слышишь голос мой сквозь вьюги рокот —
Тебя изба давным-давно зовёт.
Не нужно стука, не поможет шёпот.
Хоть настежь дверь — не отпускает. Ждёт...


*** © Бойков Ю.Б. (18.03.2026) ***