Шепот

ШЕПОТ

«В России нет человека, который не был бы жертвой, и нет человека, который не был бы палачом»
Александр Солженицын

«Человек — это то, во что он верит, когда всё рушится»
Василий Шукшин

"Я не возмущаюсь, потому что Возмущение — для сильных; я не смиряюсь, потому что Смирение — для благородных; не молчу, потому что Молчание — для великих. А я не силен, не благороден, не велик. Я страдаю и мечтаю."
Фернандо Пессоа

1.

Вы спрашиваете, почему мы смотрим в пол?
Почему этот гигантский организм замер в позе эмбриона,
закрыв голову руками?

В двадцатом году двадцатого века из этого тела вырвали позвоночник.
Триста тысяч — самых прямых.
Они ушли пешком по воде
и забрали с собой упрямство благородной кости.
В двадцать втором году двадцатого века выскребли мозг —
шестьсот лучших извилин, профессорских,
тех, что умели думать «иначе».
Крестьянскую кровь, самую густую и работящую,
пустили по черной земле,
чтобы не дала всходов.

Мы — то, что осталось.
Не остатки — осадок.
Те, кто научился не поднимать глаз,
смотреть в землю, искать картошку,
пока сверху косят кого-то другого.
Мы — троечники эволюции,
мы выжили, потому что списали,
потому что стерли с лица гордость,
как стертый ластиком листок.

Вы спрашиваете: где ваши герои?
Их расстреляли до того, как они родились.
Их зачали в лагерях,
где любовь была похожа на кражу,
а крик новорожденного гасили ватой,
чтобы надзиратель не услышал.
Священники, умиравшие за веру,
ушли в тот же слой почвы, что и поэты.

Алкоголь — не порок.
Это второе дыхание страны.
Тихая вода, в которой мы учились топить
и совесть, и тот самый вопрос:
«А стоило ли мне родиться сегодня?»

Эволюция шла не по Дарвину.
Здесь выживал не сильнейший,
а самый серый,
человек-пыль,
человек-обои,
человек-полутон.
Ярких — выносило плевком наружу.
Честных — закапывали в общую могилу,
где имена перепутались с номерами.

И вот мы — многоликий советский народ.
Мы — многие.
Но Пессоа ошибся:
его многие были разными поэтами.
А наши многие — это один и тот же испуганный зверь,
смотрящий из тысяч глаз.
Мы — уцелевший геном.
Мы — дно колодца, из которого давно не пьют.

Вы спрашиваете, почему мы не поднимаем головы?
Почему мы молчим?
Мы уже сто лет учимся
кланяться.
Так низко,
что стали частью земли,
которую целуем.

2.

А знаешь, иногда мне кажется —
мы просто очень глубоко зарыли клад.
Так глубоко, что уже и сами забыли, где ищем.
Вот копаешь картошку, натыкаешься на что-то твердое,
а это не камень — это чья-то ключица.
Позвонок.
Тот самый, из двадцатого.
И думаешь: лежи тихо, я тебя не выдам.
А вечером бабка печет хлеб,
и в хрусте корочки мне слышится
не скрип снега под санями,
а скрип пера по бумаге.
Шестьсот извилин — они никуда не делись.
Они просто ушли в тесто.
В закваску.
В тот самый чернозем, который мы целуем.

Мы — не осадок. Мы — опара.
Мы поднимаемся медленно, в темноте,
потому что свет нам пока противопоказан.

Вчера я нашла старую фотографию —
мамин выпускной, 1957-й.
Они смеются, обнявшись,
девчонки в ситцевых платьях,
и у каждой за плечами —
отец, которого нет,
мать, которая не спала ночами,
чтобы выкормить троих,
голод, который не кончался.
Но они смеются.
И я вдруг поняла
мы кланялись не земле.
Мы кланялись друг другу.
Чтобы в этой тесноте, в этом давлении,
почувствовать — мы еще живы.
Что у тебя есть плечо.
Что есть я.
Что есть мы.

Так что вы спрашиваете, почему мы молчим?
Мы не молчим.
Мы шепчемся.
Шепчемся уже сто лет —
и от этого шепота
рушатся империи.
Потому что шепот — это тоже голос.
Просто очень тихий.
Пока.