Гнилицы

О, Богородица, светлая Дева, услышь меня, грешного,
Дай мне силу воспеть те места, где овраг Черный дышит,
Где над пустырем, где стоял Спас-На-Овраге когда-то,
Ветры поют, и земля отдает имена тех, кто снизу.

Прежде чем солнце взойдет и туман уползет в поднебесье,
Я выхожу на крыльцо, опираясь на посох березы.
Тени бредут по росе — те, кто умер, но так и не вышел
Из моей головы, из моей одинокой избы, из занозы.

Вот он, овраг. Он как зев, распахнувшийся в самое недро.
Камень лежит у края — не камень, а жертвенный алтарь.
Кто-то во тьме шевелится, и тянет сухие, как ветер, и щедрые
Руки ко мне, и бормочет: «Савельич, вернись, мы ждем, не старь».

Я крещусь. И спускаюсь. Ступени — корни и глина.
Внизу, где никто не бывал, кроме тех, кто ушел навсегда,
Тихо горит огонек, как в лампаде, как в доме у сына,
И сидят мужики вкруг костра — бородаты, босы, в лаптях, как тогда.

Те, кто плотал гробы, кто рубил избы, кто сеял пшеницу,
Те, кто пил до бесчувствия, пел и молился в ночи.
Все они здесь, в овраге, все ждут, когда кто-то спустится
И расскажет, как там, наверху, где горят кумачом кумачи.

Я сажусь с ними рядом. Молчу. Они тоже молчат.
Только угли шипят, только ветер гудит в пустоте.
И один, самый старый, встает, поднимает кадило, как брат,
И кадит на меня, и шепчет: «Пиши. Всё, что видишь, пиши. Не те».

Я пишу. А они исчезают, как утренний пар над рекою.
Угли гаснут, и тьма подступает к лицу, к глазам.
Я встаю, поднимаюсь наверх, весь пропахший золой и тоскою,
И не знаю, кто я теперь: то ли сторож, то ли страж, то ли хам.

А наверху — заря. Петухи орут, бабы топят печи.
Роса на траве, и крест мой стоит на меже.
И я иду в избу, чтоб записывать то, что шептали мне те, кто не человечьи,
Те, кто в Чёрном овраге живут, и кому я нужней, чем жене.


Сам видел. Сам записал. Никодим.