Озимые

За оврагом, где Чёрный, где глина да камень,
Где берёзы стоят, как слепые в рядах,
Я посеял озимые прошлыми днями.
А взошли — не пойму: то ли рожь, то ли страх.

Всю зиму лежали под снегом, под настом.
А весна подошла — и не рожью взошло.
Я стоял, глядел, как поле молчит и дышит настом,
И как что-то под землёй тяжело, тяжело.

Я спросил: «Ты чего? Ты не рожь, не пшеница,
Ты не то, что я в землю кидал сгоряча».
А поле молчит, только корни, как спицы,
Тянут соки из той, кто в ночи не дышала, не спит, не молчит.

Я шагнул было в рожь, а она расступилась,
И запахло не хлебом, а тем, чем не пахнет в избе.
То ли ладаном тронуло, то ли могилой прибило,
То ли тем, кто лежит в этой самой земле.

И тогда из-под корня, из самого низа,
Голос вышел, не мой, не людской, не звериный:
«Ты зачем приходил, Никодим? Ты неси нам, неси нам
То, что носит в себе, а не то, что посеял в нивы».

Я молчал. А вокруг колосилось, дышало, гудело.
И рожь наклонялась, и что-то шептала в самое ухо.
Я стоял до зари, а потом повернулся и вышел.
И не знаю до сих пор: то ли было, то ли было, то ли сухо.

Наутро пошёл — там рожь, золотая, простая.
Ветер гнёт колоски, птица в небе поёт.
Только крест на меже, только я, только поле, и стая
Облаков надо мной, и земля, и всё то, что не врёт.

Сам видел. Сам записал. Никодим.