Бог-завхоз

На складе, где лампы дрожат под сырым потолком,
Где пахнет извёсткой, трухой, кислым потом,
Бог в телогрейке, с измятым в кармане блокнотом,
Обходит ряды с фонарём-колобком.
Он щурится, впившись в наклейки, в заплывшие бирки:
«Петров. Тридцать пятый. Отжившая, склизкая гниль.
Списан. Смирнов. Сорок второй. В одних дырках.
В утиль».

Вскрыл короба, морщит нос: «Ну и вонь...» —
И грузит просрочку в мешок, что принёс за спиной.
Там чьи-то надежды, мечты, безнадёжная бронь —
Всё в общую кучу под сдавленный вой.
Штаны его ватные, в бурых пятнах мазута,
Шуршат, задевая коробки, тюки.
На складе не судьбы, а просто подвальная смута,
Консервы и банки, зажатые в божьи тиски.

Метла его бьёт по цементной, удушливой хляби,
Сгребая опилки, обломки, засохшую кровь.
Мы здесь на поддонах — забытые в саже и накипи,
Но вышел весь срок. Без молитв и без слов.
Он курит, присевши на ящик тушёнки,
А куртка протёрта в локтях до засаленных дыр.
Глаза — как две мелкие ледобурные лунки.
Он просто работает. Чей-то извечный кумир.

А мы — провиант. Мы — килька в томате,
Что вздулась и лопнула, в ней перегной.
На каждой душе — клеймо о цене и о дате,
В графе где «Творец» — скупой «Выходной».
Он встанет, допьёт свою пресную жижу,
Поправит ремень, сплюнет густо на пол.
И мы так и будем лежать — всё тише и ниже,
Не списанные, не внесённые в протокол.

И свет тихо гаснет. И сторож на вахте уснёт.
И мы будем тихо, впотьмах, стареть и крошиться,
Пока Бог-завхоз в свой новый обход не придёт
И не выведет акт: «Всё в расход. Прости — и простится».