Четвертая интерлюдия

18+
Автор предупреждает, что данный отрывок, относящийся к циклу прозаических миниатюр, содержит сцены откровенно эротического содержания. Если вас смущает подобное, не читайте.


Хорошего вечера, друг мой.

Знаешь, у меня в телефоне есть канал, куда я время от времени под настроение просто записываю аудиосообщения, представляя, что записываю их тебе. Когда хочется плакать от пустоты или наоборот поделиться спонтанной радостью, когда просто испытываю потребность высказать тебе все устно, а не письменно, а такой возможности нет.
Наверное, я немного сумасшедшая, я знаю. Иного впечатления и ожидать не стоит. Возможно, ты и воспринимаешь меня сумасшедшей, я даже не удивилась бы этому. Но если это мой способ справляться с разделяющим нас вакуумом, не все ли равно? Представлять, что ты слушаешь меня, и улыбаешься или наоборот, заботливо хмуришься, и просто говорить тебе «ты», и просто перечислять какую-то милую ерунду о том, как прошел день, или напротив, делиться тем, как я скучаю и как сильно и остро мне тебя не хватает. Согласись, голосом — это ближе и интимнее, что ли. И мне всегда так жаль, что я не могу переслать тебе свои сообщения. Впрочем, я делаю это не часто, а когда совсем невмоготу.

Знаешь, в 17-18 лет я зачитывалась польским писателем Янушем Вишневским. Помимо тонких рассказов, он стал известен благодаря своему роману «Одиночество в сети». Многие считают это произведение пошлым и банальным — а мне еще тогда оно невероятно запало в душу какой-то пронзительной грустью. Может, поэтому и сейчас так забавно и печально одновременно, что мы умудрились повторить незамысловатый сюжет этой книги, равно как и ее открытый конец (или не конец? — я уже ничего не знаю). В экранизации, кстати, они его сделали мажорным.
 
«Уже 3 дня я поразительно болезненно ощущаю, как прочно ты вошел в мою жизнь и что происходит со мной, когда ты эмигрируешь из нее. Я чувствую себя покинутой в самом центре толпы, сбившейся вокруг меня в этом черно-белом Париже, хотя он должен быть красочным, как обещал тот каталог, который я без устали изучала в Варшаве».

Откидываюсь на спинку стула и прикрываю глаза. Усталость накатывает волнами, сразу начинает убаюкивать, и я позволяю себе забыться на несколько минут. Такие спонтанные недолгие минуты удовольствия, когда я падаю в привычное ощущение присутствия тебя рядом. Мне кажется, что за весь период нашего общения и необщения я привыкла к тому, что ты словно на расстоянии вытянутой руки, звонка, сообщения. Может, даже в соседней комнате. Почему-то всегда, когда мы переписывались, я чувствовала внутренний трепет где-то в сердце — практически физически переходящий в легкую приятную дрожь — не знаю, было ли у тебя тоже нечто подобное. И сейчас я воссоздаю это ощущение опять, оно разливается по телу, окутывая нежностью и теплом. Хотя время от времени мне кажется, что все это просто приснилось — и наша переписка, и твоя нежность вперемешку с заботой, и моя искренняя радость. Так не достает твоей заботы, родной мой. За меня переживают друзья, родители, я знаю, что я не одна в полном смысле этого слова — а я так скучаю по тому, как умел позаботиться ты, даже не находясь физически рядом. Все твои вопросы о моей работе, моем прошлом, моих предпочтениях — они словно укутывали теплым пушистым одеялом. Да… Так давно это было, так недавно. Какой-то удивительный период спонтанной близости, будто подарок на день рождения. Кстати, я до сих пор без понятия, когда он у тебя на самом деле. Может, это и к лучшему — мучилась бы от невозможности поздравить тебя лично, как это было в этом году и на 14, и на 23 февраля. Хотя (я уже когда-то оговаривалась) мне без разницы, сколько тебе лет. Я не вижу возраст, я не вижу тело, даже когда смотрю глазами — я вижу душу, и мне этого достаточно.

Накидываю пальто и вылезаю на промерзший балкон, с которого только что сошел снег, зажигаю сигарету. Я уже писала, что курю очень редко, когда особенно важно переключиться, а других способов нет. Не уверена, насколько тебе бы понравилась эта деталь моей темной стороны (вряд ли), но я почему-то точно знаю, что с тобой я могу быть собой. Даже слабой, зареванной и рассыпавшейся, как пепел по перилам этого балкона. Поэтому прости, сегодня без порции никотина опять не обошлось.

Даже не знаю, хотел ли ты когда-то вернуть и развить то, что нас обоих согревало и объединяло? Порой мне приходила мысль, что, может быть, ты всего лишь ждешь подходящего момента — слишком многое в тебе напоминает мне о моем собственном перфекционизме. Только у меня он присутствует, скорее, больше в работе и самореализации — в быту и отношениях я научилась быть неидеальной и искренней.
А ты?

С другой стороны, неужели за целый год не нашлось идеального момента, друг мой? Я правда этого не понимаю. Но я так мало знаю о том, что происходит в твоей жизни — фактически, не знаю ничего, — поэтому судить об этом я не вправе. Может, ты вообще уже давно в других отношениях, а я тут чему-то еще удивляюсь. Или же если тебе так и не подвернулся момент за целый год — ни идеальный, ни неидеальный — возможно, ты просто не ждал момента никакого? Но если я приму эти горькие варианты на веру, я окончательно потеряю смыслы, на которые опираюсь, а эвтаназия, веришь ли, пока что не входит в мои планы.

Возвращаюсь в комнату, умываюсь, укутываюсь в плед. Зажмуриваюсь, позволяя себе вновь представить, что было бы, если бы ты мне написал снова. Нет, лучше позвонил по обычному телефону. Я слишком зареванная для видеосвязи.
Я представляю твой голос, представляю, как мы просто обсуждаем какие-то приятные мелочи дня, над чем-то смеемся. А потом, естественно, мои мысли ускользают в совершенно иную степь.

— Мисс… я же прекрасно знаю, что вы сейчас делаете, — в какой-то момент ты переходишь на «вы», улавливая моё легкое отсутствующее мурчание в ответ на твой комментарий, и я замираю, понимая, что мой очевидный фетиш на твой голос и в определенный момент сорвавшееся дыхание в этот раз меня выдали с головой.
— Эм… Ничего такого я не делаю, — рука возвращается на колено, привычным движением поправив насквозь мокрое кружево.
— Вот как. Лгать нехорошо, мисс.
Хихикаю.
— Да ну? Человек, скрывавший свои… интересы больше года будет уличать меня во лжи?
— Интересы? — по скептической интонации ощущаю твою приподнятую бровь и прищуренный взгляд, словно ты меня видишь и без всякой видеосвязи.
— Чувства. Желания.
Пауза. Ерзаю.
— Верните свою ручку обратно, мисс. Что же вы остановились?
— Ну если вы продолжите говорить… Я буду слушать ваш голос и продолжать тоже.
Пальцы возвращаются назад, туда, где все уже максимально распаленно и влажно, и касаются поначалу легко, словно крылья бабочки. Внутри меня все замирает и вздрагивает, отдаваясь резонансом в каждом нервном окончании, когда ты виртуозно переходишь на полушепот:
— И о чем же моя девочка хочет, чтобы я говорил?
Сглатываю и выдыхаю:
— Да все равно. Просто говорите. Говори со мной.
— О погоде, мисс? О, боже упаси, политике? Или о философии Бурдье?
Меня опять трясет от смеха и возбуждения, и я сдвигаюсь к краю стула, позволяя пальцам скользнуть глубже.
— Да, конечно, почитайте мне снова лекцию про габитус, черт бы его побрал. Это же именно то, что я хочу сейчас услышать….
— Какое… поверхностное понимание габитуса, мисс.
— Поделитесь неповерхностным.
Конечно, я знаю, что тебе сейчас не до лекций — по твоему сбившемуся на мгновение дыханию и легкому шороху я понимаю, что по ту сторону телефона ты тоже прекратил сдерживаться.
— Мисс. Вы опять переходите все границы.
— Я их и не выстраивала, чтобы через них переходить, — огрызаюсь и не могу сдержать полустон от резко усилившейся пульсации в глубине.
Опять пауза. В какой-то момент я приостанавливаюсь и напрягаюсь, но напрасно, поскольку, очевидно, тебе в этот раз тоже надоело сдерживаться:
— Ах, так мисс не выстраивает границ? Она сегодня явно нарывается?
— Ой, как чудесно, что ты это понял, — я усмехаюсь и снова не сдерживаю стон, когда подушечки пальцев касаются особенно растревоженных мест где-то внутри.
Еще одна пауза. Затем твой голос становится каким-то приглушенным и нежным что ли?
— Тебе нравится провоцировать меня уже по телефону, когда я не могу тебя коснуться? Ты же прекрасно знаешь, что стоило бы тебе оказаться сейчас в моей комнате, я бы взял тебя тут же без всяких прелюдий.

Я вдыхаю, и мне в какой-то момент вдруг делается иллогично непредсказуемо больно — от всего, что было, и что есть, и чего нет между нами, от необходимости продолжать выдерживать дистанцию, несмотря на то, чего мы оба желаем так искренне и так очевидно, — и я срываюсь тоже:
— А ты не знаешь, что я тоже этого хочу? Не чувствуешь, черт возьми? Или притворяешься? Или тебе доставляет просто удовольствие играться со мной, как кот с мышкой? Тебя это забавляет?

Ты молчишь. А меня душат слезы — при тебе впервые. Задвинутые куда-то вглубь, вечно удерживаемые — лишь бы не показаться неудобной, лишь бы не спросить напрямую, лишь бы не продемонстрировать открыто, как сильно все болит внутри. Вытираю их снова и снова, злясь на реакцию собственного тела, которое в принципе не особо умеет лгать, а тебе — более того — и не желает.
— Я тоже хочу быть сейчас в твоей комнате, в твоей постели и в твоих объятьях, а не за сотни километров! Я хочу не только твои слова, я тебя хочу!
Ты продолжаешь многозначительно молчать, пока я всхлипываю в трубку, ощущая себя максимально отвратительно и унизительно из-за того, что мне приходится это всё выплескивать. Я прекрасно знаю, что ты не любишь бурного выяснения отношений и, очевидно, не уважаешь истеричных женщин, не могущих донести свои мысли трезво и рассудительно, но тело протестует против всякой рассудительности. Хочется уткнуться мокрым лицом тебе в плечо и просто выплакать то, что устало болеть. И опять. Снова. Нельзя. К черту все твои нельзя.

— Я скучаю. Ты нужен мне. Живой. Теплый. Почему ты этого не понимаешь. Почему??? Я хочу просто, чтобы ты перестал делать вид, что тебе все равно.
— Мне не все равно, ангел, — произносишь ты как-то тихо, и я останавливаюсь, всхлипывая. — Пожалуйста, не плачь.

Но очевидно, не плакать у меня не получается. Давлюсь и продолжаю:
— Я не хочу тебе мешать. Я не хочу ни на чем настаивать. Я не умею это делать и не знаю как. Я не виню тебя ни в чем. Я знаю, у тебя свои причины и резоны на то, чтобы действовать так или иначе. Просто если я тебе на самом деле нужна и важна, я не понимаю, что тебя удерживает.
— Уже ничего. Приезжай.
Пауза. Мне показалось, я ослышалась.
— Что?!!
— Приезжай ко мне, девочка, — ты выдыхаешь тихо, и в твоем голосе больше не слышно привычной ироничности или отстраненности. — Ты права. Я тоже устал от этого всего. Очень устал. Ты нужна мне.

…Поднимаю голову с мятого учебника французского и сонно моргаю, растерянно смотря на потухший экран телефона.
Как жаль, что это был лишь сон.

«Вдруг так тихо сделалось в моем мире без тебя».