Клоун

Февраль в городском парке был тяжёлым и серым. Снег, перемешанный с гарью из труб завода, лежал плотными глыбами, а деревья казались вылитыми из холодного чугуна. Здесь было особенно неуютно и тяжко. Карусели казались заброшенными, и порой, даже устрашающими, как и неспешное колесо обозрения. Когда-то, возможно, здесь и было красиво, мирно и тепло, но не сейчас. Именно с того момента, как в парк заехал бродячий цирк — старый шатёр, пропахший сыростью, дешёвым гримом и звериной тоской. Тут были замученные животные, странные клоуны и горькая сахарная вата.

Главным аттракционом был, как раз таки — клоун. У него были буйные кудрявые волосы, которые торчали из-под нелепой шапочки, как застывшие пружины. На лице был нарисован широкий рот — вечная, застывшая улыбка. Но эта улыбка была самой грустной в мире. Но иногда она становилась зловещей ухмылкой. Она не грела, она была похожа на шрам. Его кликали "Васей." В глазах клоуна не было света. Совсем. Они были как две глубокие пустые шахты, где давно кончился воздух, а были лишь тяжелые металлы.

Вокруг него всегда крутились дети. Они смеялись, дергали его за яркие рукава и с нетерпением ждали чуда, волшебства какого-то. Но клоун механически надувал им шарики, крутил из них собачек, но его взгляд... его взгляд был направлен поверх детских макушек. Он искоса вглядывался в каждого взрослого человека, проходящего мимо, с пронзительной, ледяной ненавистью. Это даже страшно было представить... В каждом мужчине, спешащем с работы, он видел врага. В каждой женщине, кутающейся в мех, он видел предательство. Он смотрел на их лица — чистые, гладкие или озабоченные мелкими проблемами — и его лик прорезала глубокая, как пропасть, черная морщина. Он злился на всех них и жаждал отомстить за все. Клоун ненавидел их за то, что они могут просто уйти домой. За то, что они не знают, каково это — носить на лице маску радости, когда внутри всё выжжено свинцом и усталостью.

В этот день в цирк на представление пришла Она. Она была достаточно высокой, очень красивой, нежной и хрупкой, как алая роза. После шоу они столкнулись. Она остановилась рядом и широко распахнула на него свои бездонные синие глаза. Клоун замер. Он впился взглядом в ее лицо, ища в нём привычную фальшь. Но она взмахнула ресницами, будто, бабочка, которая летала с одного цветка на другой.

Она не смеялась, как другие. Она посмотрела клоуну прямо в его пустые глаза. В этом взгляде не было жалости, в нём было узнавание. Он едва заметно кивнул, словно признавая в незнакомке родственную душу. На секунду ненависть в глазах клоуна дрогнула. Он прищурил левый глаз, словно пытаясь получше разглядеть ее сквозь тяжёлые февральские сумерки. Его нарисованная улыбка осталась прежней, но живые губы под гримом дрогнули.

— Устал? — спросила девочка тихим голосом.

Клоун ничего не ответил. Он только сильнее сжал в руках резиновый шарик, и тот лопнул с резким звуком, похожим на выстрел. Дети вскрикнули от восторга, а клоун снова надел свою маску ненависти. Но когда гостья пошла прочь, тяжело ступая по промерзшей земле, клоун еще долго смотрел ей в спину.

В тот вечер он загрустил особенно сильно. В центре его лба, прямо в межбровье, впечатался крест его невидимой службы. Он расстроился, что она ушла, и что он так и не сумел с ней заговорить.

Парк засыпал, цирк гасил огни, и только февральский ветер гудел в канатах, как головная боль, которая никогда не проходит. Она шла по хрустящему снегу, крепко сжимая маленькую ладошку брата. Ему было лет семь, а ей шестнадцать. Они быстро пошли домой, вдруг что-то изменилось в парке... Её сердце бешено заколотилось, ударяясь о рёбра, как пойманная птица. Дыхание стало сбивчивое и неровное. В груди разливалась странная, густая горечь — такая же тяжёлая, как февральское небо над городом. Февраль, и вправду ужасный месяц, мгновенно решила она и достала из кармана телефон, чтобы посмотреть на время. Она вдруг поняла с пугающей ясностью: этот цирк уедет, ослепительные огни погаснут, и она больше никогда не увидит этого клоуна. Она не увидит человека, в чьих пустых глазах отразилась её собственная усталость и скрытая боль. Ветер, до этого лишь ворчавший в ветвях, вдруг взвился безумным вихрем. Он завыл, будто, давал пощёчину. Брат вздрогнул, его пальцы разжались, и ярко-красный шарик, подаренный клоуном, выскользнул.

— Ой! — только и успел крикнуть мальчик.

Шарик не поплыл вверх. Его рвануло ветром в сторону, потащило сквозь чёрные, костлявые ветви деревьев, пока он не лопнул где-то в темноте, оставив после себя лишь звук, похожий на тихий всхлип. Братик притих, прижавшись к её пальто. Она тоже сжалась. Они ускорили шаг. Парк превратился в лабиринт из теней и замерзшего чугуна. Девушка чувствовала, как на затылке шевелятся волосы — не от холода, а от липкого, острого ощущения чужого взгляда. Казалось, сама тьма за их спинами обрела вес. Кто-то шел следом. Кто-то, кто не боялся этого ветра и не чувствовал мороза. Тяжесть в груди стала невыносимой, головная боль, как железный обруч, сдавила лоб от напряжения. Она не выдержала. Она резко остановилась и обернулась, закрывая собой брата.

Он стоял в двадцати шагах под тусклым светом умирающего фонаря.

Клоун.

Без грима он казался еще страшнее, потому что его лицо было мертвенно-бледным, почти серым, как свинец. Его кудрявые волосы намокли и свисали грязными пружинами. На нем не было куртки — только этот нелепый цирковой костюм, который теперь выглядел как погребальный саван.

Он стоял абсолютно неподвижно. Его межбровье было рассечено той самой страшной морщиной, глубокой и черной, уходящей влево, словно печать вечного проклятия. Он больше не смотрел с ненавистью. Он смотрел с жадностью, будто она была последним источником тепла в этом ледяном мире.

— Зачем вы идете за нами? — крикнула она, и её голос сорвался на ветру.

Клоун сделал шаг вперед. Свет фонаря упал на его лицо под другим углом, и она увидела, что у него на лице шрамы. Он медленно поднял руку и коснулся своего сердца. Его губы шевельнулись, произнося слова без звука, но она услышала их внутри своей головы:

«Ты видишь меня. Потому что ты — это я».

В этот миг ветер стих на одну короткую секунду, и в этой тишине она осознала, почему ей так больно. Он не был маньяком или преследователем. Он был её собственным отражением — образом того, во что превращается человек, который слишком долго несет чужую тяжесть.

Он стоял там, суровый, озабоченный, бесконечно уставший мужчина, спрятанный в теле клоуна, и в его глазах, наконец, забрезжил крохотный, болезненный огонек — не свет, а отблеск пожара, в котором сгорала его жизнь.

Она прижала брата к себе еще крепче и, не оборачиваясь больше, почти побежала к свету городских улиц, чувствуя, что он бежит за ней. Они уже вышли на центральный бульвар, где было много людей, и скрылись от его внимательного взора.
Клоун вернулся в цирк, когда февральская ночь окончательно поглотила парк. Стало зверски холодно, и в голове звучал навязчивый скрип. Скрип разочарования и боли. Скрип злости и недосказанности. Она ушла
... Он отпустил ее. Вася пробирался между фургонами, низко опустив голову, стараясь сжаться в комок, стать меньше, незаметнее. Его трясло — не только от холода, но и от этой встречи, которая вытянула из него остатки сил.

Дом в цирке — это был старый, обшарпанный вагончик с облупившейся краской. Внутри пахло не праздником, а кислым потом, дешёвой сигаретной гарью и чем-то металлическим, едким, от чего в горле всегда першило.

моя новая книга на ЛитРесе - https://www.litres.ru/73462498/