Донской огонь, не гаснущий в седых висках

Багрянец зари, казак-богатырь,
Чей стан – словно дуб, а дух – вольный вихрь.
Василий, из рода степных праотцов,
В глазах его – синь донских берегов.

Сапог из юфти, истёртый в полях,
А шапка набекрень – удача в степях.
Черкеска взметнёт пламя дедовских лет,
И в сердце – старинный, победный обет.

А рядом – ахалтекин, рвётся стрелой,
Его не поймать в чистом поле рукой. 
Горит в нём и сила, и вольная стать, 
Такую стихию дано ль обуздать?

И лёгким движеньем, как ветер, вскочил,
Упругий хребет он плечом обхватил.
Не конь он, а буря, степной исполин,
Готовый идти сквозь преграды один.

Взметнулся конь гривой, как пламень во мгле,
Копыта с подковой несут по земле,
Над степью без края, как дух боевой,
Летит он, ведомый могучей рукой.

Бесстрашный, как вихрь, он рвался  вперед,
Ни стон, ни одышка – лишь сильный полет!
Но кто же удержит порыв огневой?
Степной Аксакал, с сединою густой!

Казак – атаман, в 62 – лишь рассвет!
Укрощал жеребца он словно атлет.
Теперь нестись прочь – это жребий иной,
Ведь каждый их шаг – это танец с мечтой.

Вороной жеребец, так плавно скользит,
Казачьей гордыней в очах тех горит!
И мир замирает, пленён красотой –
Два сердца - одно, под небес синевой.

Но вот у ручья замедляется ход,
Вода серебристою влагой зовёт,
Коснувшись прохладой вдруг тела его ,
Подарит ему естества волшебство.

Он только за  гриву взялся, держась,
Но конь, ещё дикий, нагнулся, чудясь.
Не знал этой доли, необученным  был,
Лицом прямо в землю казак угодил.

Неистовый рёв, копыт дробный стук,
Из груди жеребца вырывался испуг.
Взорвал горизонт, пеной рвал удила,
Стремился на волю, до края села.

Казак же, хоть пал, но хватки не сдал,
Его гордый дух лишь сильнее пылал.
Верёвка тянулась, как будто струна,
Остановила лихого  того жеребца.

Лежал он, прижав к груди бледной ладонь,
Где жёг изнутри беспощадный огонь.
Он рёбра сжимал, где дыханье зашло,
И боль его сердце терзала, как зло.

Как змея, та боль поползла вдоль хребта,
И мир помутнел – лишь сквозь пот пустота
Грязь липнет к лицу, и полынью горчит,
Желание встать лишь сознанье мутит.

Он вспомнил о матери, буйной в седле,
Как в юности с диким конем на земле,
Руками его удержать, подчинить,
Чтоб волю свою над конем укрепить.

«Вставай же, Василий!» – сквозь боль он слыхал,
Как будто из юности голос кричал.
Скрип зубов, напряженье – и воля зовёт!
Казацкий дух, даже в боли, встаёт.

На локоть, потом на набитый бок, 
Боль резала тело, как огненный смог.
И силы собрал, хоть рычал тяжело,
Как дуб поднимался, чтоб выжить назло.

Он встанет! И встал. Шатаясь, держась
За древний инстинкт – не упасть, не пропасть.
Нога подогнулась, вновь боль пронеслась,
Железной удавкой по горлу прошлась.

Взбирается вновь, чтоб вести за собой!
Взмахнул он рукой, и помчался домой,
Где степь молода, ветер свищет, поёт,
Жеребец его дикий домой сам несёт.

В глазах Василия – гордости пожар,
Он знает, что над страстью верх он взял,
Его он укротил, как истинный владарь,
И мир, покоясь, в танце расцветал.

И думал Василий: «Эх, вот незадача,
Никто не видал сей блестящей удачи.
Как я, седина уже кроет виски,
Держал на узде те лихие прыжки!

Лишь в сердце моём застыл этот пыл,
Когда я его, как дитя, укротил.
Такой молодец, что и сам бы не верил,
А только никто мой успех не измерил!».

В ворота ступил. Тяжело так дышал.
Герой без награды. О нём мир не знал.
Усталый, но гордый, в грязи и в золе,
Лишь степи мелькали на млечном стекле.

Но тут из сеней выбегает Иринка –
Племянница милая, будто картинка!
Встречает у двери: «Дядя, что же случилось?
На вас нет лица, что такое явилось?»

Василий кряхтит, улыбаясь устало:
«Да вот, жеребец вздумал прыгать немало!
Непокорный был, весь огонь и душа.
Но я его, милая, усмирил не спеша!

Скрутил, обуздал, доказал, кто тут главный!»
Иринка вдруг ахнула: «Дядя! Вы – славный!
Вот это поступок, вот это храбрец!
Вы истинный воин, вы просто боец!

Моим поколеньям! Я им расскажу,
Какой богатырь на земле нашей жил, и скажу:
Пусть каждый запомнит ваш подвиг отважный,
Пример ваш для них будет очень уж важный!»

О, пусть же звучит, не умолкнет в веках,
Сказание о Василии, летящем в полях.
И донская кровь, что течёт по страницам-рукам,
Герой не погибнет — в людских сердцах!