Когда клюют свои где страх страшнее кары

Басня
Когда клюют свои: где страх страшнее кары
Не в шумном столичном «притоне» -
В глуши, на дальнем кордоне,
Жил мужик один в смятенье и в унынье -
Сидел, как филин, в сумрачном загоне.
Не прост был наш мужик: при галстуке, при ранге,
С печатью, с подписью аж цифровой в руке;
Он числился в реестрах и в балансе,
И знал толк в теневом российском сквозняке.
Читал он в юности и про городничих,
Где смех сквозь слёзы льётся между строк,
И про помещиков весьма «практичных»,
Что Русь любили - в собственный мешок.
Да видно, книжный опыт - не защита:
Судьба взяла и вывернула ход;
Вчера - трибуна, свита, бабы и элита,
Сегодня - лишь валежник да стылый небосвод.
Дальняя родня, да старый дом сосновый,
Русская печь да мышь в сундуке;
А он - в опале, нервный и суровый,
С бутылкой вместо «скипетра» в руке.
Всю ночь ворочал мысли, как бумаги:
Кому звонил? Кому недоплатил?
Кто слил отчёты? Чьи «сухие флаги»
Он слишком рано в бурю водрузил?
«Не тем сказал? Не тем кивнул на встрече?
Кому поверил? С кем делил проект?»
И жёг себя, как будто ставил свечи
Перед иконою чужих интриг и смет.
Под утро, хмельный, с красными глазами,
Свалился на горячую печь-плот,
И майский лес серебряными снами
Вошёл в его распахнутый чертог.
Сначала - мирно: под сенью кустов соловей
Лил серебро над влажною травой;
И дрозд певучий строфой своей
Стеклянно выводил мотив живой.
Иволга флейтой в кронах заиграла,
Кукушка годы мерно мужику сочла,
Малиновка зарю поцеловала -
Весна над миром светло разлила.
Но вдруг - как свист казённого приказа -
Вдруг сойка взвизгнула: «крэээк! джэээк!»
И ворон глухо каркнул с мрачным басом -
Как будто в Думе выключили свет.
Сова ушастая: «ху-ху» из мрака,
Канюк протяжно: «пиииий» да с высоты,
И коршун дребезгом - глубинной тьмы
Читал сквозь ржавый скрежет пустоты.
И дятел дробью сухо, беспощадно,
Как протокол по древу отбивал;
Перепелятник - «ки-ки-ки!» -да надсадно,
Как срочный вызов, воздух рассекал.
И обернулись птицы - не пернаты:
Ворона с хриплым «карр!» -
Вдруг оказалась ревизор;
Сова - из следственных в погонах,
С печатью в клюве, кагэбэшный взор.
Надзором канюка тянуло канцелярским,
В тени же коршун стоял - безликий, немой;
А дятел вершил свой обряд государский,
И ворон над ними сходился всей тьмой.
И даже тот скворец, болтливый пародист,
Вдруг стал трибуном из высокой думы;
Щегол - блестящий финансист,
Считавший серые проценты вместо суммы.
Предстал он перед каждым в птичьем зале,
Где кроны - своды, а сучки - скамья;
Он каялся, юлИл и в трепетном запале
Клял бывших всех «друзей» и клял себя.
- Не я! Меня! Они же обещали! -
Кричал, не слыша, что ему в ответ;
Лишь «крооок!», да «карр!», да дробь по стали
Летели вместо слов и вместо смет.
Соловьём явилась и строгая супруга -
Но пела холодно и без тепла;
Малиновкой - легконогая подруга,
Что трелью сладкой клятвы жгла.
А он метался, путаясь в словах,
Не различая, кто судья, кто друг, кто враг;
В лесном, всевластном хоре - враг,
Сливался обвинительный их акт.
И вот - единым крылом взметнулись,
Как туча чёрная над головой;
«Виновен!» - лесом звуки обернулись,
И клювы щёлкнули над ним гурьбой.
Он вскрикнул - и с печи тяжёлой
На пол холодный рухнул вдруг;
И понял: это был лишь сон лишь только не весёлый…
Вернее - страшный птичий круг.
За окнами же - май, и жизнь, и кроны,
И тот же дрозд стеклянный льёт строфу;
И соловей в кустах зелёных
Поёт про мир, не зная про молву.
Он сел, держась за грудь и место, где должна быть совесть,
И долго слушал лес живой;
И понял вдруг простую повесть -
Что страх страшнее кары ведь самой.
Мораль
В краю, где суд и слух порой едины,
Где правда ходит в разной чешуе,
Сегодня - вор ты, завтра - без вины ты
Стоишь в чужом круженье воронья.
На месте том - любой ведь очутиться может:
И хищник, и простак, и праведник седой.
Но кто свой страх смирить не сможет -
Того осудит прежде лес ночной.
Так помни: совесть - крепче всякой крыши,
И чище дел - надёжней нет печатей;
А кто весну в погоне не услышит -
Тот сам себе судья и обвинитель.