Тюремное

+++

Сыпняками, тревогами, вошью изглоданный,
По дорогам  братвы от Читы до Донбасса,
Криминальной ходил  революции подданный,
Безымянный бродяга босяцкого класса.

+++

Год прошел как сон пустой,
Жизнь прошла как сны пустые,
Вор женился на другой,
Не ворЫ теперь блатные.

Высока, стройна, бела,
Вправду молвить, молодица,
И умом, и всем взяла
Верх над жуликом царица.

Как же так, ведь им нельзя
Ни работать, ни жениться,
Пешка, значит, бьет ферзя,
У кого же нам учиться?

Жизнь прошла, как сны пустые,
И, увы, не воровские.

+++

День прошел, по ИТК по краю
Разбрелось бандитское «зверье»,
Самое заветное свое,
Я ворам сегодня доверяю!

День прошел, и сразу стало ближе
Все, чем я волнуюсь и живу,
Воровскую черную Москву
Вот глаза закрою и увижу.

+++

Синим светом налилось окно,
Я недвижен, я курю давно,
Выцветая, проступила комната,
Все ушли, а я лежу упоротый.

Битый камень лег по косогорам…
А серьезно все-тки я упорот!
Желтой глины скудные пласты…
Если я зажег такой вот стих.
Не кляните, мудрые аскеты!
Я ведь голый, босый и конкретный,
Что вам до меня, моей судьбы,
Чики-пики именем братвы.

Анаша в криминальном эргрегоре не порок, а инструмент, помогающий нужному общению.

+++

На лоне вод стоит СИЗО,
Покрыто влажным мохом все,
Там в подземелье семь колонн
Звучит везде печальный стон.

Заехал, ослабел, и встал
Под сводом камеры на лыжи,
От рук бродяги Вовки Рыжего
И умер бедный тот вассал!

Ля ви э бель, жадор ля ви,
В тюрьме банкуют лишь ВорЫ,
Авек плезир, а ля прошен,
А я непрошенный совсем.

+++

Не потому ли осмеять
Рад мир ВорОв, святыню нашу,
Что сам не силах выпить чашу
Такую, даже приподнять!

Я слышу голос вековой
Гомера, Данте и Шекспира,
Что все, кому послушна лира,
Жить будут только «воровской».

Зашли в этап ВорЫ с Ростова,
Сияли нам как божество,
И мы клялись все их оковы
Нести до гроба своего.

И кто в избытке ощущений,
Когда в избытке стынет кровь,
Не ведал сильных искушений
От коронованных Воров?

Союз с Ворами не случаен,
Тюремные проходят дни,
Своей неразрешимой тайной
Обворожают нас они.

«Три пути, три дальние дороги»
 Слышны в звуке гаснущего дня,
Тяжело мне, замирают ноги,
Хочется мне звание ВорА.

Все темнее отблеск над землею,
Улетел последний отблеск дня,
Помнишь мир, которым жил с тобою,
Ангел мой, дай звание ВорА.

Каждый день в молитве и печали,
Ждем час «икс» мы рокового дня,
Ангел мой, чтоб души не метались,
Дай, пожалуйста, звание ВорА.

Жизнь прожита эта, не другая,
А другой чего бы и желать,
В ПКТ год за два, годы тают,
Ты прости меня, Одесса-мать.

Кто же мне судьбу предскажет,
Кто-то завтра, ангел  мой?
Жизни узел мне развяжет
Туго стянутый тюрьмой.

+++

Вот крытый двор. Покой, привет и ужин.
Но нет его. Меняют лошадей.
А я устал, покой, он мне не нужен,
Найду покой с братвою я своей.

Давай, живей! Долга моя дорога,
За черный день нет песен у меня,
Когда пою, ошибок очень много,
А ночь глуха, ни вскрика, ни огня.

Вдали туман, мне грустно поневоле,
Меня берет за сердце мать-тоска,
Гони скорей гнедых, ямщик, я болен,
И, как он там, «дорога далека».

+++

Эпиграмма Я. Бруштейну

В наш век таков иной поэт,
Утратив веру с юных лет,
Жену делил он пополам
С духовно нищими, как сам.

+++

На Пушке

И камни мостовой и стены зданий серы,
Осенний скучный день для долгого дождя,
В туман окутан бог из пушкинского сквера,
Сливаются в одно и небо и земля.

Поэт не дорожил любовию народной,
Он на хую крутил похвал минутных шум
И слышал суд глупца, и смех толпы холодной,
Но оставался тверд, спокоен и угрюм.

Я больше не дивлюсь, я видеть их привык,
Таджиков из метро с «аджикой» в банках целых,
Ни грубости их мук, ни лицам загорелым,
Я им вон всем спою, что я «блатной мужик».

+++

На губах и на ресницах
Тихо тает белый снег,
Эта жизнь нам только снится,
А другой в помине нет.

Этот снег и это, скажем, детство,
Вечнобелизна твоей души
Есть одно-единственное средство,
Тот, кто понял жизнь, тот не спешит.

+++

Не спас тебя хирурга нож,
Ты так же ранен, как я рад,
Что  ты меня переживешь.
Ведь ты меня моложе, брат.

Фонарь скрипит над головой,
Как умирающий больной,
Мне б побеседовать с тобой,
Мы все помножены на ноль.

Нам страшен город был немой,
И страшен в нем был твой испуг,
Смотрю, ты умер? Боже мой…
Какая тишина вокруг!

Наш след, как дымок от снаряда,
От трассера искры вдали
Расплылся, и мрак непроглядный
Покрыл мертвый череп земли.

+++

Нет правды без любви к природе,
Труда без творческой мечты,
Любовь приходит и уходит,
А вместе с ней ушла и ты.

Хоть прокляни, не обернешься,
Не откликаешься, идёшь,
Поверь, я б снова был хорошим,
Но не могу, все время дождь!

Хоть плачь, у ней своя задача
По ней, ты к ней не подойдешь,
Ты потеряла в речке мячик
И плачешь! Тише, ты найдешь…

И тихие, странные звуки
Нам на душу канут, что слезы!
Волшебно, как девичьи грезы,
Печальное слово «разлука».

Не осуждай: давно, почти дитятей,
Я перестал душой и мыслью жить,
Я  был адептом воровских понятий,
Мог только ненавидеть, не любить.

+++

Вновь слагаю грустный асинертетический размер

+++

Каждое лето у Лени на даче
В комнатах пахнет чужим,
По вечерам абажур, мы судачим,
Каждый пришел со своим.

Леня нас любит и нам все прощает,
Черту и брат, и кузен,
Магнитофон, и поет Верещагин,


+++

Ну что я вам могу сказать о…

С шестого часа до полуночи,
До половины пол второго,
Сидим мы все такие умные
И говорим, вначале Слово.

Москва спала, рядясь неряшливо
В свои плохие сны, и с ними
Кричали, каркали и кашляли
Ночные бабочки, богини.

Как гаркнет сходу да как треснется:
— Устала я! Иди, до завтра…
Восход шаманил в небо лестницей,
Лед был запилен до инфаркта.

И ночь бандитская и автор
Шли рядом, и обоих спорящих
Рука арбатского ландшафта
Вела на воровские сборища.

Братва до самого Подольска
Добралась, никого не встретивши,
Им было радостно и скользко,
Асинертетические женщины.

И воровская ночь и автор
Шли быстро, вглядываясь изредка
В то как бы в шутку, то взаправду
Арбат окутавшего призрака.