Встречи

***

Давно не виденный прохожий
случайной встрече нашей рад.
Неужто я ещё похожа
на ту, за годы до утрат?

Хотя была я в капюшоне –
как он узнал, я не пойму?
Не знаю, это хорошо ли,
что я так радуюсь ему?

На этой старенькой скамейке,
где мы болтали ни о чём
в давным-давно прошедшем веке,
вдруг осветившим нас лучом…

Была та встреча без финала –
так, поболтали – разошлись…
Как я сейчас его узнала?
Как мы немыслимо нашлись?

– Привет! – Привет! – Ты как? – Нормально.
Как будто не было тех лет.
Смешна ль история, стара ль, но
она оставила свой след…

***

 Нa деревьях осенний румянец.
 (Даже гибель красна на миру).
 Мимо бомжей, собачников, пьяниц
 я привычно иду поутру.

 Мимо бара «Усталая лошадь»,
 как аллеи ведёт колея,
 и привычная мысль меня гложет:
 эта лошадь усталая – я.

 Я иду наудачу, без цели,
 натыкаясь на ямы и пни,
 мимо рощ, что уже отгорели,
 как далёкие юные дни,

 мимо кружек, где плещется зелье,
 что, смеясь, распивает братва,
 мимо славы, удачи, везенья,
 мимо жизни, любви и родства.

 Ничего в этом мире не знача
 и маяча на дольнем пути,
 я не знаю, как можно иначе
 по земле и по жизни идти.

 То спускаясь в душевные шахты,
 то взмывая до самых верхов,
 различая в тумане ландшафты
 и небесные звуки стихов.

 Я иду сквозь угасшее лето,
 а навстречу – по душу мою –
 две старухи: вручают буклеты
 с обещанием жизни в раю.

***

Меня запомнил продавец,
хотя я тут бывала редко,
и не какая-то бабец,
чтоб в память западала крепко.

Ну что не так с моим лицом,
одеждой или поведеньем?
Я незнакома с продавцом,
я прохожу безликой тенью.

Не выделяюсь из толпы
и не замечена в скандале.
Мои глаза глядят, слепы,
сквозь них, и век бы не видали.

Но он запомнил. Почему?
И все запоминают сроду.
И до сих пор я не пойму,
чем отличаюсь от народа.

***

Как странно, что меня запоминают
прохожие, кассиры, продавцы.
Здороваются так, как будто знают,
хотя я незаметнее овцы.

Я избегаю взглядов поединка,
дежурных диалогов ни о чём,
я прохожу сквозь них как невидимка,
не задевая никого плечом.

Но говорят, отсчитывая сдачу:
– давно не приходили на базар...
И вспоминают телепередачи,
где я мелькнула двадцать лет назад.

А для меня поистине загадка –
за что меня им помнить, почему,
и светится как тихая лампадка
их память, что мне вовсе ни к чему.


В булочной
 
Старушка шептала, купюры считала.
Совсем ей немного на хлеб не хватало.
 
Я быстро ей сунула денежку в руку,
чтоб только не видеть старушечью муку,
 
и тут же смешалась с толпой магазинной.
Но глянула мельком — и сердце пронзило:
 
так губы дрожали, и дрожь её била —
ведь я той подачкой её оскорбила!
 
Как стыд меня жёг, я себя проклинала!
И долго потом её взгляд вспоминала.
 
Промчалась зима, а за нею и лето.
Я снова иду мимо булочной этой.
 
Смотрю — у дверей притулилась старушка
в дырявом пальтишке с облезлой опушкой,
 
и жалко на хлеб у прохожих просила:
«За ради Христа... С вами крестная сила...»
 
Та самая. Встретиться взглядом не смею.
Но что же судьба за год сделала с нею?!
 
Та нищая гордость и глаз её холод —
всё съел, обглодал унижающий голод.
 
И голос смиренный в привычных моленьях
уже не умел различить оскорбленья.
 
В натруженных пальцах тщедушно, неловко
сжимала она, как цветок, сторублёвку.
 
И, встретившись взглядом, глаза опустила.
Узнала? Прочла мои мысли? Простила?..


Встреча

Она была с утра уже поддатой
и плакал по ней чуточку дурдом.
Мы вместе с ней работали когда-то.
Теперь её узнала я с трудом.

Сейчас она бутылки собирает
и проклинает нынешнюю власть.
Она уже совсем дошла до края.
(Заплакала и выругалась всласть).

Ходила к участковому недавно:
её убить грозился рэкетир,
который контролирует как главный
и сквер, и магазины, и сортир.

А дочка безработная на шее,
едва хватает на кефир и хлеб.
Вчера она была у ворожеи,
и та сказала: «Всё в руке судеб.»

А я гляжу в её глаза косые
и пробирает медленная дрожь.
Ах, что с тобою сделали, Россия!
Зубами только скрипнешь да пойдёшь.


Нищий

Стоит он, молящий о чуде.
Глаза источают беду.
– Подайте, пожалуйста, люди,
На водку, на хлеб и еду!

И тянет ладонь через силу,
И тупо взирает вокруг.
Да кто же подаст тебе, милый?
Россия – в лесу этих рук.

Я еду в троллейбусе тёплом.
Луч солнца играет в окне.
Но бьётся, колотится в стёкла:
"Подайте, подайте и мне!

Подайте мне прежние годы,
Уплывшие в вечную ночь,
Подайте надежды, свободы,
Подайте тоску превозмочь!

Подайте опоры, гарантий,
Спасенья от избранных каст,
Подайте, подайте, подайте..."
Никто. Ничего. Не подаст.

***

О сколько здесь нас, одиноких,
чьи души словно из стекла,
двуногих и четвероногих,
что ищут хлеба и тепла.

Мне незнакомые старушки,
времён летящая листва,
и я, с пучком в руках петрушки –
иван, не помнящий родства.

И протрезвевшая молодка
от чьей-то жалости чужой...
(Как Ной в спасительную лодку,
вёл кто-то добрый и большой).

И чей-то кот по кличке Игорь,
и нищий с шапкой на углу,
любой, попавший в этот вихрь,
как голубь, жмущийся к теплу.

И голосом вдруг человечьим
как в сказке что-то молвит он…
А мне ему ответить нечем,
душа закована в бетон.

А на небе луна-глазунья –
гарниром к ночи холодцу.
И миру чуточку безумья,
пожалуй, даже и к лицу.

Осколки вынуты из глаза,
я говорю как на духу,
и слово — ласковей атласа,
нежнее птенчика в пуху…

***

Плывёт туман под облаками
и в сказку сонную ведёт…
Там дворник с тонкими руками
печально улицу метёт.
 
Его изысканные пальцы
несут лопату и ведро,
а им пошли бы больше пяльцы,
смычок, гусиное перо.
 
О дворник не от сей планеты,
с дворянской косточкой внутри,
однажды мне пришёл во сне ты,
как Принц из Сент-Экзюпери.
 
Метла твоя волшебной кистью
всё украшала на пути…
На сердце так похожий листик
ты разгляди и не смети.
 
Так сны над мыслями довлели,
что на обложке я вчера
«Хочу быть дворником. М. Веллер» —
«хочу быть с дворником» — прочла.

***

Дворник с лицом небожителя…
Падает медленный снег.
Эта любовь на любителя.
Эти стихи не для всех.

Манной небес зацелованный,
кто он, каких он кровей?
Может быть, принц заколдованный,
может быть, сказочный Кей.

Листья с лопатою шепчутся,
и во дворе – никого...
Может быть, я та волшебница,
что расколдует его.

* * *
 
Ты встречал меня без улыбки.
Был по-прежнему лес заклят.
И качались в душе, как в зыбке,
мёртвый жёлудь и мёртвый взгляд.
 
Я спешила на встречу с прошлым.
Где ты, прежнее, покажись!
Шли с тобой мы по тем дорожкам,
где когда-то дышала жизнь.
 
Я старалась, чтоб было просто,
незатейливо и смешно.
Облетала с обид короста,
лёд оттаивал снова, но…
 
Как под пальцами были хрупки
твои детские позвонки…
Я простила им холод в трубке
и несбыточные звонки.
 
Лес безмолвствовал Берендеев
в одиночестве вековом...
Безответнее и нежнее
не любила я никого.

***

Друзей, которых нет уже нигде -
гашу следы, стираю отпечатки.
И привыкаю к этой пустоте,
как к темноте на лестничной площадке.
 
Дороги развивается клубок.
Уверенно вслепую ставлю ногу.
Я будущее знаю назубок –
оно короче прошлого намного.
 
Мой сквер, я столько по тебе хожу,
тебя как книгу старую листая,
что, кажется, тебе принадлежу
частицей человечье-птичьей стаи.
 
Присаживаюсь на твою скамью,
твоею укрываюсь пышной кроной.
Давно меня здесь держат за свою
деревья, клумбы, дворники, вороны.
 
Людей роднят метели и дожди.
Как беззащитны слипшиеся прядки.
Прохожий, незнакомец, подожди!
Как дети, мы с собой играем в прятки.
 
Но представляю выраженье лиц,
когда бы то в реальности скажи я.
Как зыбки очертания границ
меж теми, кто свои, и кто чужие.

***

Когда покупала я бублики в маке,
вдруг слышу — меня окликают, зовут:
–  Скажите, учились ли Вы на филфаке?
Не правда ли, Вас же Наташа зовут?

Смотрела смущённо я, не узнавая,
давно свой студенческий спрятав билет.
И не находила в ответ ей слова я...
О боже мой, сколько же минуло лет!

Как фокус у Пруста с забытым пирожным,
поднятье со дна затонувших кают,
надежда на то, что не всё ещё в прошлом,
что ту ещё помнят меня, узнают.

Не так, видно, страшно я переменилась,
и жизнь, может, вправду не так уж страшна,
как прежде мне виделось, думалось, мнилось,
и, может быть, даже тебе я нужна?

***

А местом встречи стала остановка…
Так прячутся под стреху воробьи.
И было тебе, помнится, неловко
за мусор и окурки у скамьи.

Темнеет, как в театре, в зимний вечер.
Казалось, что спектакль шёл про нас…
Всё недостойно мимолётной встречи -
и улица, и город, и страна.

Метель мела, забеливая мелом
всю грязь земную волею богов...
Поэтому окурки — это мелочь,
ведь их не разглядеть из облаков.

Закат краснел и сумерки смущались,
сгущаясь, словно занавес с небес.
А мы встречались, а потом прощались,
и не было ещё про это пьес.

Попытка ведь не пытка, и сама я
уже не вспоминаю это всласть.
Попытка леса, кладбища, трамвая…
Как жаль, что ни одна не удалась.

***

Незабытое Богом место –
остановка для наших встреч.
Ты был послан несчастья вместо,
от отчаянья уберечь.

Две скамьи и навес над ними
охраняли от мира нас.
Дребезжали трамваи мимо,
вечер ласковый тихо гас.

Бог то место не забывает,
он всё помнит и нас там ждёт.
Дождик даже не задевает,
и так нежно там снег идёт.

Свято место отныне пусто –
проезжая, смотрю в окно.
Что-то шепчет шестое чувство…
Всё давно уже в прошлом, но…

***

Когда мне было где-то лет двенадцать –
мне повстречался некто, седовлас.
Нет, он не предлагал в кино мне сняться,
он был не прохиндей, не ловелас.

Мы с ним бродили по дорожкам парка,
он мне читал истории из книг.
И я не знала, что за нами Парка
следила зорко в этот самый миг.

Он подарил мне на прощанье Грина,
лукаво улыбаясь из усов,
и надпись ни о чём не говорила:
«Желаю тебе алых парусов».

Пройдут года, и будет Грин прочитан,
и понята любви и жизни соль.
И стала та мечта моей защитой,
и Грэй приплыл, и я была Ассоль.

Спасибо, седовласый незнакомец,
за предсказанье будущей судьбы,
что вывело из затхлости околиц
и к морю привело мои следы.

И пусть уже мечтами небогата,
и Грэй уплыл давно за небеса,
но все мои кровавые закаты
на алые похожи паруса.

Они всё так же по ночам мне снятся,
как по песку бегу к тебе босой,
и я, хоть мне давно не восемнадцать,
в душе всё та же юная Ассоль.

***

Свидание у памятника классику,
что звал Россию – помню – к топору.
Глядела то и дело я на часики
и думала: придёшь – и я умру.

Выглядывала, спрятавшись за здание.
Снег шёл мне как невесте белый шёлк.
То было моё первое свидание,
и на него тогда ты не пришёл.

Я помню, как глядела долго на небо,
удерживая слёзы из-под век.
Что памятник? Его снесут когда-нибудь,
свиданье же останется навек.

Прошло полвека, но свежо предание
о том, как мы там встретиться могли...
Был памятник назначен у свидания
и звал не к топору он, а к любви.

***

Говорила таинственно,
полным шёпота ртом:
«Мой любимый, единственный,
всё не важно потом...»

Говорила и плакала,
и сжигала мосты.
Как слова были лакомы,
как объятья чисты.

Это было и кануло.
Жизнь другая теперь.
С неба дождиком капало,
заметала метель.

Только в шёпоте лиственном
вдруг услышу в тиши:
«Мой любимый, единственный...»
Но вокруг ни души.

***

Где родина любви, её исток?
Там, за пределом видимого мира...
Как в сказке заколдованный  цветок,
он оживёт, когда всё станет мило.

Иль станет мило всё, когда, легки,
от дуновенья ветерка былого,
раскроются, как губы, лепестки,
чтоб прошептать единственное слово.

Как во вселенной всё переплелось,
и как свежо о будущем преданье!
В моей душе навеки запеклось
несбывшееся первое свиданье.

Секретики, зарытые в земле,
тепло ещё живое сохранили.
И их не уничтожить ни зиме,
ни времени, ни пеплу, ни могиле.

Где родина любви моей к тебе,
что выжила в пространстве, где ни зги нет?
В души не остывающем тепле,
в несбывшемся, что никогда не сгинет.

***

На моих застывших циферблатах
время не в ту сторону глядит.
Где-то в телефонах-автоматах
голос мой к тебе ещё летит.

И свою всё не утратил силу
запах сигарет твоих «Опал»,
тех, что в сумке я с собой носила,
когда ты уехал и пропал.

И духи с названием «Быть может»
обещают, голову кружа,
то, чего на свете быть не может,
без чего не может жить душа.

Я пришла на первое свиданье
той зимой у Вечного огня,
то, что несмотря на опозданье,
всё же состоялось без меня.

***

Я тебя плохо помню – так давно это было.
В памяти о той встрече словно какой-то сбой.
Помню пальто и шапку. А лицо позабыла.
Шапочное знакомство. Шапочная любовь.

Мы стояли в подъезде. Я сняла с тебя шапку,
чтоб она не мешала мне тебя целовать.
Всё давно позабылось. Но почему-то жалко,
что я даже не знаю, как тебя было звать.

Как губам было сладко лишь от глотка токая.
Мне с тобою казалось – это совсем не я.
Я-то совсем другая, я совсем не такая…
Но победила сущность, в сущности, не моя.

Все аргументы мира так перед этим шатки...
Кто ты, мой невидимка? Скрыла всё пелена –
тот полумрак подъезда, мех под руками шапки
и не яблоко с ветки — просто глоток вина.

Были и звёзды с неба, и орхидей охапки,
и слова неземные, что мне летели вслед...
А победили сердце ласковый мех той шапки,
сладкие чьи-то губы и восемнадцать лет.


***
«Дарю свою книгу на добрую память
в надежде получить со временем
много-много поэтических сборников»


Эту надпись я сохранила.
Побледнели уже чернила.
Я любила, не позабыла.
Как же всё давно это было!               

А я стала потом поэтом.
Только ты не узнал об этом.
Я ждала тебя у подъезда.
Надо мною мерцала бездна.

Столько слов я сказать хотела,
я на крыльях к тебе летела.
Я ждала тебя, замерзала...
Только так их и не сказала.

Ты меня называл Мальвиной.
Я в любви была неповинной.
Ничего у нас не случилось,
улетучилось, разлучилось.

Дорогие для сердца крохи:
над бумагой склонённый профиль,
перечёркнутая ошибка,
чуть застенчивая улыбка.

А глаза нестерпимой сини,
я не видела их красивей,
на лице слегка желтоватом,
почему-то чуть виноватом.

***

Мне кричали дети: снегурочка! –
лишь завидя белую шубку.
Я была влюблённая дурочка,
и влюблённая не на шутку.

Возвращаясь домой с бассейна я,
под прикрытием тех прогулок,
пристрастилась без опасения
в твой сворачивать переулок.

Ты ещё был повязан путами,
нерешительный и неловкий,
шёл навстречу за хлебом будто бы,
провожая до остановки.

До сих пор не убавил градуса
сохранённого мной запаса –
тот ворованный воздух радости,
драгоценные четверть часа.

Наша жизнь – одно дуновение…
Исключения всё ж бывают.
Остановленные те мгновения
до сих пор мне жизнь продлевают.

И когда я иду той улицей,
кровь в виски опять ударяет,
я кажусь себе той безумицей,
что невольно шаг ускоряет,

и лечу как на крыльях ветра я,
сердце глупое бьётся гулко,
будто ты в своей шляпе фетровой
вот-вот выйдешь из переулка.

***

Ты говорил, я сошла с картины
Эдуарда Мане.
И так звучало неотвратимо
это «иди ко мне».

Я приходила и это было
лучше, чем всё, что до.
Я тебя так высоко любила,
прямо до верхней до.

Столько было огня и пыла
той затяжной весной...
Боже, как всё давно это было,
словно и не со мной.

Помнят губы, зубы и дёсны
вкус поцелуев тех.
Словно вёрсты мелькали вёсны…
Та была лучше всех.

***

До сих пор во мне болят
каждое словцо,
мученический твой взгляд,
бледное лицо.

Как уткнулась в то пальто,
боль в себе неся...
Мы тогда решили, что
вместе нам нельзя.

Телефонный автомат,
«Тыща мелочей»…
Дней тех, спрятанных в туман,
не было горчей.

Этой будкой заслонясь,
целовались мы…
Столько раз мне это, снясь,
выплывет из тьмы.

Воротник твой теребя,
не скрывала слёз.
И любила я тебя
от земли до звёзд.

***

Когда ты выкраивал время для встреч,
мы даже минутку старались сберечь,
чтоб ею сполна насладиться.
Нам дом был за каждым углом и кустом,
цветы расцветали на месте пустом
и сердце взмывало как птица.

Я рада была и маршрутке любой,
и будке пустой телефонной с тобой,
и каждому прикосновенью,
маячили звёзды, светились огни,
и в вечности где-то копились они,
прекрасные наши мгновенья.

Теперь, когда ты от меня далеко,
и нам повстречаться опять нелегко,
пусть прежний тот опыт поможет.
Найди хоть какую-то щёлочку, лаз,
и выкрои там хоть минутку для нас,
а Бог не заметит, быть может.

Пусть вечность свидание выделит нам.
Я счастлива буду и знакам, и снам,
и всем чудесам превращений.
И что б не встречалось – деревья, цветы, –
мне сердце подскажет, что это был ты,
а смерти и впрямь вообще нет.

***

Ты говорил мне: «Ты другая.
Я это понял там, давно,
где был влюблён ещё слегка я,
но было всё предрешено».

Мы странно встретились. Не верит
никто рассказу моему.
Но свежий ветер вдруг повеял –
и я доверилась ему.

Мы были в Сочи и на даче,
но мысли были не о том.
Та встреча, ничего не знача,
растает в сумраке густом.

Я помню наш последний вечер.
Уже с другим была я, но...
А ты сидел, сутуля плечи,
и было в комнате темно.

Не упрекая, не ругая,
сказал: «Я, кажется, люблю...
Но ты другая, ты другая», –
твердил он, словно во хмелю.

«Себя на горе обрекая,
я так хотел тебя обнять,
но не решался – ты другая,
лишь это только смог понять.

С другими день мой был обыден,
я был глухой, я был слепой...
Никто меня таким не видел,
каким я мог быть лишь с тобой.

Другая у тебя дорога,
и, тонкая, порвётся нить...
Но как, скажи мне, ради бога,
как это сердцу объяснить?..»

Тогда любила я другого,
но то, что было нипочём,
вдруг просочилось через годы
и встало за моим плечом.

И, память согревая взглядом,
шепнуло мне, пока я сплю:
«Эй, это я! Я где-то рядом.
Я, кажется, тебя люблю».

***

В ресторане заказывал мне всё «Жену чужую»,
эту песню нигде потом найти не могла.
Наша юность промчалась, зачем же её бужу я,
всё укрыла навек пеленой туманная мгла.

Я и вправду стала потом чужою женою,
но поверх наших свитых позже счастливых гнёзд
всё мне видится лето морскою волной сплошною,
и как ты на руках меня через лужи нёс.

Как ракушки дарил, как купил для волос заколку,
как сказал, что любишь, не поднимая век.
Пролетела жизнь, в нашей встрече не было толку,
не любимый, но любящий мой родной человек.

В «одноклассниках» позже увижу тебя на фото –
новогодний стол, уютно, жена, родня...
Но я чувствую, что любил ты все эти годы
лишь одну меня, лишь только одну меня.

* * *
 
Я обнимаю мысленно тебя
и шлю тебе лишь поцелуй воздушный,
пока ещё не смея, не любя,
не зная, для чего мне это нужно.
 
Глядишь глазами горного орла
с повадками земного человека.
Та школьница ещё не умерла...
Спасибо, что пришёл через полвека.

* * *
 
Постучись мне в сердце, я открою
и ключи доверю от души,
как романа моего герою,
как герою, что сошёл с вершин.
 
Я же не звезда и не комета,
и не эдельвейс из Красных книг.
Я гора, что любит Магомета
и сама идёт на встречу с ним.
 
Знаю, эти руки золотые
могут всё – чинить, паять, клепать.
Но важнее стало мне отныне,
как они умеют обнимать…

* * *
 
Оскал бытия улыбкой
сменился в борьбе с судьбой.
Пусть призрачно, робко, зыбко –
оно улыбнулось тобой.
 
О, знала я – что ни делай –
вселенная за меня,
и чёрную кошку белой
в дороге нам заменя,
 
и знаков рассыпав манну –
мол, всё это неспроста –
к тебе, мой давно желанный,
вела за верстой верста.
 
Вещала, что будешь вскоре –
уроки, душа, готовь!
Из слов, что учили в школе,
осталось одно: любовь.
 
И слышала я всё чище
сквозь шум и людской галдёж:
– Найдёшь ты не там, где ищешь,
и встретишь, когда не ждёшь.
 
И вот он, тот миг заветный:
с мешком за спиной, седой,
явился мой князь пресветлый,
серебряный, золотой.
 
О сколько же надо было
сапог сносить до него,
чтоб начисто всё забыла
в объятии огневом,
 
чтоб ты соскочил с подножки,
с катушек слетел, со скал,
судьбы поменяв обложку,
улыбкой сменив оскал.

* * *
 
У нас с тобою радость на часок –
целую нежно твой висок и веко...
От счастья отделяет волосок –
какие-то несчастные полвека,
 
что врозь прошли в неведомой дали,
но наш союз так радостен и тесен,
что кажется – лишь жажду утоли –
и тот часок все годы перевесит!

* * *
 
Было просто и легко
обнимать за плечи.
А теперь ты далеко,
близкий человечек.

Приходил в заветных снах
мне с шестого класса.
И опять тобой грустна,
сокол синеглазый.

Душу греют на столе
красные тюльпаны.
Где бы ни был на земле –
помнить не устану.

У меня какой-то страх
вновь тебя не встретить.
Пусть хранит тебя в горах
православный крестик.

* * *
 
Помнишь, как друг другом угощали,
как было насытиться невмочь,
как упрямо утро превращали
в сказочную святочную ночь.
 
Огоньков мерцанье в хвойных ветках,
блёстки новогоднего дождя...
Глаз твоих волшебную подсветку
унесу я в сердце, уходя.
 
Обещанья ложны, судьбы ломки,
невозможно повернуть их вспять.
Жёстко жизнь стелила без соломки,
но как мягко, сладко стало спать...
 
* * *
 
«Так был ли мальчик иль не был?..» 
Ответ унесёт река… 
А ты мой журавлик в небе, 
что стал журавлём в руках.

Мои стихи на бумажке, 
к которым твой взгляд приник…
Как пахли твои ромашки, 
как нас породнил родник… 
 
Ты нёс надо мною зонтик,
и верилось, как во сне,
что счастья заветный ломтик
достался теперь и мне.

Пусть всё сгорит, словно в домне, 
под слоем других погод,
но я навсегда запомню 
июньский наш Новый год. 

Да будет высок и весел 
укроющий нас лесок…
Сегодня ведь ровно месяц 
той радости на часок.

***

Человек на балконе напротив
на меня неотрывно глядит.
И он мне не противен, напротив,
это даже мне чуточку льстит.

Силуэт его, чист и опрятен,
моим взглядом смущённым согрет.
Я не знала, что он так приятен –
дым отечества и сигарет.

Знаю, пищу даю для пародий...
Ведь не птица, чтоб в небе парить.
Человек на балконе напротив
снова вышел на миг покурить.

Эта поза, скрещённые руки,
затуманенный дымкою взор...
На балкона спасательном круге
я плыву в необъятный простор.

И казалось, что утро прекрасно.
Ну и что же, что всё не сбылось.
В этой жизни, прошедшей напрасно,
много есть ещё белых полос.

Человек на балконе напротив,
словно спущенный кем-то с небес...
Ничего не имею я против,
даже если послал его бес.

Я своей доверяю природе,
это просто, светло и легко...
Человек на балконе напротив,
он ещё от меня далеко.

В неслучайность возникшего пазла
мне хотелось поверить всерьёз...
Расстояние так безопасно –
ни морщинок не вино, ни слёз.

***

Он мне не понравился в первый раз
на вечере том поэтов.
Какой-то резкий шёл резонанс
от строк его и ответов.

Как скажет – хоть выноси святых,
казалось, мог двинуть в рыло.
Но он читал – как хлестал, под дых,
и это всё перекрыло.

Всё, что до него — было бла-бла-бла…
А этот всю душу выест!
Такая мощь в тех стихах была,
так стих был горяч и жилист.

Я книгу читала его взахлёб,
дышала, как чашей с ядом.
Как трудно таким быть среди амёб,
как трудно с таким быть рядом!

И всё сказалось во мне само
в ответе ему бумажном.
Всю ночь писала ему письмо
о самом больном и важном.

И он говорил, что рыдал над ним,
ворочая груз былого,
как был несчастен, гоним, раним,
как жаждал такого слова...

«А если бы сейф у меня был вдруг,
я б спрятал, над чем рыдалось...
И пусть бы хоть всё сгорело вокруг,
а только б оно осталось.

И если же нас когда, разругав,
жизнь разведёт как будто
по разные стороны баррикад –
я всё это не забуду.

Я буду помнить в любом краю,
в пивнушке и на вокзале –
как Вы спасали душу мою,
и то, что мне написали...»

А что я писала? Что он поэт,
и как бы судьба ни била –
когда-нибудь будет любить весь свет –
что я лишь пока любила.

Исполнились ли прогнозы мои –
не так уже это важно.
А важно лишь то, что жил по любви,
бесхитростно и отважно.

И коль когда-нибудь в небесах
грехи мои Бога взбесят –
то, может быть, то письмо на весах,
как луковка, перевесит.

***

Ты высматривал мои окна
и высчитывал, где живу.
До сих пор во мне не умолкло
то не бывшее рандеву.

Надо мною любовь витала
и впитала всё, что вокруг,
и в стихах твоих трепетала,
а потом замолчала вдруг.

Божий замысел был неясен,
мне казалось, всё ни к чему.
И отправилось восвояси
чудо, принятым за чуму.

Восемь лет тебя нет на свете.
(Тот недуг заложил тротил).
Так меня тогда и не встретил,
хоть по тем же местам бродил.

Твои строки меня согрели.
Не держи на меня обид.
И родился-то ты в апреле,
25-го, как Давид.

***

Я в билетик трамвайный лицо утыкаю
и встречаю там «холодно», не «горячо».
– Несчастливый? Ах, что ж я такая-сякая! –
усмехнулась кондукторша через плечо.

Надо было б мне ближе к проходу садиться...
Иль пешком, чтоб кондуктору сделать назло.
А в трамвае одни несчастливые лица,
и не видно, кому в этот день повезло.

***

Вам выходить? – Меня спросили.
Нет, мне попозже, не теперь.
Мне кажется, что я осилю
свой путь бесчасья и потерь.

Что мне Мальдивы и Гавайи,
и очарованная даль?
Запрыгнув в лодочку трамвая,
я уплываю в никудаль.

Я буду ехать вечно, вечно,
чтобы с катушек не сойти,
до остановки бесконечной,
до нескончания пути.

И сквозь ночей моих кромешность
сигналить будут вновь и вновь
и неисчерпанная нежность,
и неушедшая любовь.

Я буду ехать мимо, мимо,
на билетёра уповать,
и имена своих любимых
названьям улиц раздавать.

***

Мы все повязаны друг с другом,               
ничто на свете не случайно.
По жизни ходим как по кругу,
в толпе касаемся плечами.

Чужую жизнь от нашей кровной
не отделить, как бриз от ветра.
Как будто единоутробны
все наши потайные недра.

Привязан к лону солнца зайчик,
а к электромагниту — герцы.
Ты где-то там порезал пальчик,
а у меня кольнуло сердце.

Нет никого по одиночке,
все в пласт спрессованы единый,
с рассветом венчанная ночка,
гимн утру с песней лебединой.

О как мы мучаемся люто,
и это нас сближает кровней.
Мы лишь гарнир к большому блюду,
что в вышней жарится жаровне.