Бабушкин огород

I.

В начале августа бабулин огород
напичкан зеленью, как джунгли Амазонки,
и в сельве дочери её, как амазонки,
лучатся бронзой тел, продолживших наш род.

Теплицы ломятся от солнечных щедрот
и лезут огурцы оравой из-под плёнки,
чтоб под газеты лечь в вакантные шезлонги,
пока земля родит и в хлопотах народ.

Там я, в семейниках – шедевре гардероба
индейцев племени из-зарослей-укропа! –
в раскраске ягодной, пурпурное дитя,

от пуза ем плоды божественного детства,
ещё не ведая, что это счастье – средство,
чтоб душу выманить из грёз небытия.


II.

В пурпур и фиолет наряжена, ирга
зовет мальца на пир, звеня в полях эфирных
фольгой своих монист из крышечек кефирных
(пернатым этот звон, что рыбам – берега).

Но мальчику стократ всех гроздьев дорога
компостная гряда: там, в панцирях сапфирных,
усердствуют жуки в проектах незефирных –
как на ладони их земная недолга.

Жрецы органики, медлительные бонзы
букашечных пространств, с головками из бронзы,
где паче промысла довлеет алгоритм!

...А вольный человек, воспитанник развилин,
заброшен в лабиринт с одним клубком извилин,
и тот запутанней, чем самый лабиринт!


III.

Меж стен коровника и стекол парника
тропинка узкая берёт своё начало:
там ждет ребенка пёс – клыкастый, как волчара! –
под сенью логова с фасадом теремка.

Почётный ветеран и сторож лежака,
он в стойке выглядит грознее янычара,
но леденящий вид беззлобность увенчала:
от пары добрых слов он ласковей щенка.

При встрече их восторг алмазами крошится!
Но и трёхглавая, как Цербер, тень ложится:
служилый зверь, пацан, добравшийся к нему,

и… аз грядущий – кто, ненужный, мнил во тьму
сойти юнцом, затмив её замок стоокий…
Но страж лизал в лицо – и не пустил в итоге.


IV.

Рогатый верхолаз с бородкой плутовской,
козёл соседский, влез к нам в огород за долей
белокочанных благ, в бабулин капитолий,
где всхолен каждый метр заботою людской.

И, пойман будучи, заблеял нам тоской,
что праведен лишь мир зверей, а люд в юдоли
меж вечностей застрял мозгами в коридоре
и, как на привязи, тут кружит день-деньской.

Но свыкся человек и встроился в систему:
на кладбище своём назвал Вселенной стену
из бесконечности пространства и вещей.

И полюбил её. И нежно лбом стучится –
всей пропастью ума! То вдоль ограды мчится
за тенью собственной, в сиянии ночей...


V.

Уральских трудных почв сочувственный налив –
клубника сладкая, как поцелуй Деметры, –
для огородника, что полет километры,
вкусив забвенья с губ богини в перерыв.

На энной площади картофель разрыхлив,
он выровнял ряды с искусством геометра –
подобьем звучных струн, чтоб, как на арфе, недра
сыграли урожай, плодами одарив.

Знай: музыка плодов, на том рождаясь свете,
смолкает на земле в касаньях, вкусе, цвете
и запахе – чтоб слух не знал стигийских нот!

Акустика души щемит сердца мембраной
бессмертия, чтоб плоть цвела себе желанной –
лишь так её Аид созрелою пожнёт.