Между двумя ударами сердца

 Я не помню, как меня не было.
 Это странно — помнить своё начало, но именно так всё и устроено у нас, рождённых из облаков. Миг — и меня нет. Ещё миг — и я уже есть, уже целая, уже вся тут, с шестью лучами, каждый из которых знает что-то, чего не знает другой. Я появилась на распутье между небом и землёй, как вопрос, который небо задаёт самому себе.
Первое, что я почувствовала — это простор.
Не падение. Нет. Это было именно парение — медленное, почти торжественное скольжение сквозь серый воздух зимнего города. Подо мной разворачивался мир: крыши, улицы, фонари в молочном тумане, и люди — маленькие, закутанные, спешащие куда-то, будто время у них кончается. Может, так и есть.
Небо ещё шептало мне вслед. Я слышала этот зов — тихий, почти неразличимый в шуме города: домой, домой, домой. Но что такое дом, когда впереди — весь мир?

 Я выбрала падение.
Не потому что не слышала. А потому что слышала — и всё равно хотела вниз, к этим крышам, к этим людям, к этой жизни, которая пульсирует где-то там, в тепле за стёклами. Есть что-то честное в том, чтобы выбрать путь, у которого нет возврата.
 Я падала сквозь снежиночные годы — хотя на человеческий счёт это были секунды, может быть, даже меньше. Но у меня было своё время. Я успела заметить многое. Мальчика у окна, который дышал на стекло и рисовал пальцем звезду. Женщину с пустым взглядом, стоящую на углу так, будто она забыла, куда шла. Голубя, который сидел на карнизе и смотрел на падающий снег с таким видом, словно понимал в этом что-то большее, чем люди.

 А потом я увидела его.
 Поэт. Я узнала его сразу — не по внешности, а по тому, как он шёл. Медленно, немного сгорбившись, закутавшись в пальто, будто пытался унести с собой кусок тепла из какого-то другого места. Он смотрел себе под ноги, но я знала: он видит не асфальт. Он видит то, чего нет перед глазами у других.
Я летела прямо к нему.
Не знаю, было ли это случайностью. Думаю, что нет. Думаю, что у каждой снежинки есть свой поэт — человек, чьё сердце бьётся в том же ритме, что и её падение. Между двумя его ударами — вот сколько длится моя жизнь. Первый удар — я ещё в воздухе, свободная, сверкающая в свете фонаря. Второй — я уже коснулась его ресницы.

 Он остановился.
Не потому что почувствовал что-то особенное — просто защипало глаз. Такая малость. Но он остановился, поднял взгляд к небу, и я успела увидеть его лицо — удивлённое, открытое, как у ребёнка, который первый раз видит снег.

 Я таяла.
Это не было страшно. Совсем. Таять в тепле чужих ресниц — это и есть то, ради чего стоило выбрать падение. Я уходила медленно, растворялась в едва заметной слезе, которую он не заметил или заметил, но не понял. Ничего. Я оставила что-то — не знаю что, может быть, просто секунду, в которую он смотрел вверх и думал о чём-то, что потом станет строчкой.
Строчки — это всё, что от нас остаётся. От снежинок и от людей.
Зов неба давно стих. Обратного пути нет, и я не ищу его. Я была здесь. Я коснулась поэта. Я вплела себя — тончайшей нитью, почти невидимой — в ткань одного зимнего вечера, который он, может быть, запомнит, а может, нет.
Но небо — небо точно помнит каждую из нас.
Где-то там, между ударами чужого сердца, мы все ещё летим.