Черный овраг

Поэма Никодима Гнилова

Вступление

За деревней Гнилицы, где кончается свет,
Где трава не растёт уже много лет,
Там овраг начинается Чёрный,
Будто кто-то ножом полоснул по земле.
И никто не пройдёт мимо, даже вор,
Если совесть нечиста и душа в золе.

Я там вырос. Я там состарился.
Я туда каждый день хожу.
Кто-то думал, что я зажрался,
А я правду про всех пишу.

Часть первая. Детство

Помню, мать меня за руку брала:
«Не ходи туда, Коля, там тьма.
Там такие, как мы, без числа
Оставались навек без ума».

А отец, когда пьяный бывал,
На крыльце выходил и глядел
В ту сторонку, где лес замерзал,
И не пел, а скорее ревел:

«Чёрный овраг, чёрный овраг,
Ты зачем мою душу тянешь?
Я не враг тебе, я не враг,
Отпусти, если можешь, меня, не обманешь».

Я не верил ни в бога, ни в чёрта тогда,
Я на гармошке играл и любил.
И не знал, что беда — не вода, не звезда,
А что кто-то давно меня в гости просил.

Часть вторая. Свадьба

В двадцать пять я на свадьбе играл,
Развесёлый был, пьяный, шальной.
Гармонист я был — богом данный,
Все плясали, а я сам не свой.

Вдруг смотрю — в углу кто-то стоит,
Никогда я таких не встречал.
Лицо серое, будто в золе,
А глаз нет — там один лишь провал.

Я к Степану: «Ты видишь?» — «Кого?»
Я к невесте: «А ты?» — «Никого».
А он смотрит на жениха в упор,
И такая вокруг тишина,
Будто кто-то закрыл весь забор,
Будто кончилась жизнь, война.

Я гармошку сложил и ушёл,
Не допив, не догуляв, не доев.
А через год того жениха
На лесоповале нашёл
Бревно. И лежит он, голову сняв.

И тогда я понял: не зря
Тот стоял в углу и глядел.
Не на свадьбу он шёл, а на смерть,
И меня, дурака, пожалел.

Часть третья. Жизнь

После этого он стал приходить.
Не каждый день, не каждую ночь.
Просто сядет на лавку и будет молчать,
Ни прогнать его, ни превозмочь.

Я женился на Марфе, детей нарожал,
Похоронил одного — сын утонул.
А тот всё сидел и сидел, не мешал,
Только глаз пустотой своей в душу дул.

Я его называл про себя — Пустота,
Иногда — просто Он, иногда — Никто.
Он сидел и смотрел на мои кресты,
На икону в углу, на жену, на пальто.

Я спрашивал: «Кто ты? Зачем ты здесь?
Я не звал тебя, сам пришёл, уходи».
А он тихо: «Я там, где ты есть,
Впереди, позади, в груди, впереди».

Часть четвёртая. Марфа

Марфа моя, Марфа, светлая душа,
Тридцать два года мы с ней прожили.
Как ушла — стала жизнь нехороша,
Как в овраге камни всё сложили.

Она болела долго, сохла на глазах,
Я поил её водой из Чёрной Ключа.
А она шептала: «Коля, это не вода,
Это слёзы тех, кто в овраге молчат».

Я крестился, плакал, в церковь бегал, врал,
Батюшке последние нёс рубли.
А тот, на лавке, сидел и молчал,
И глаза его пустотой цвели.

Умерла Марфа в девяносто первом,
В тот год, когда страна развалилась.
Я остался один с оврагом и зверем,
И душа моя вся истомилась, извилась.

Часть пятая. Церковь

У нас церковь была когда-то,
Спаса-На-Овраге звалась.
Говорят, в ней молились свято,
Да сгорела она, не спаслась.

А место осталось пустое,
Только крестик я сам поставил.
Кто-то скажет: «Ну что ты, не стоит,
Это ж просто трава, просто поле».

А я знаю: там алтарь был,
Там батюшка служил, причащал.
Тот, кто в овраге, туда не ходил,
Потому что боялся, молчал.

Я теперь туда каждый день хожу,
Сяду в траву, где алтарь стоял,
Крещусь, на овраг гляжу,
И тот, кто сидит, молчать перестал.

Он диктует. Я записываю.
Стихи про людей, про грехи, про судьбу.
Я их как умею, как слышу, сплавляю,
И несу эту правду, как гроб, на горбу.

Часть шестая. Грешники

Много их прошло через Гнилицы,
Через мои глаза, через стихи.
Кто копил, кто молился, кто злился,
А в конце все ушли в овраги, во мхи.

Я про жадного: Степан наш сосед
Деньги в банку копил, закапывал в сад.
А пришёл тот, и денег уж нет,
А Степан наш не жив, не богат.

Я про гордого: был у нас Егор,
Никого не любил, никому не кланялся.
А потом посмотрел в овраг в упор,
И теперь он сам себе нравится?

Нет, не нравится. Пусто внутри.
Только ветер гудит, где глаза были.
Уходи, Егор, не гори, не гори,
Ты уже всё, что было, забыли.

Я про завистливого: Пётр и Иван,
Два брата, а жизни разные.
Иван — работящий, дом, караван,
А Пётр — глаза его злые, заразные.

Завидовал чёрно, молился: «Накажи»,
А Бог не ответил. Тогда тот пришёл.
Теперь Пётр в овраге, грызёт миражи,
А Иван себе новый дом нашёл.

Я про блудного: Серёжа-красавец,
Девок менял, как перчатки, как сны.
А потом в овраг заглянул, красавец,
И теперь не выходит из тьмы.

Сидит там, на корточках, в воду глядит,
А вода отвечает ему пустотой.
Кто не верит — сходи, погляди,
Только ты не вернёшься домой.

Часть седьмая. Ночное

Ночью в Гнилицах тихо до жути,
Только ветер в овраге гудит.
Просыпаюсь — сидит на чугунной посуде
Тот, кто в гости ко мне приходил.

Я не знаю, зачем он не спит,
Я не знаю, зачем я пишу.
Может, он мою душу хранит,
Может, я его тень ношу.

Я на кухню иду, зажигаю свет,
Ставлю чайник, сажусь к столу.
Тот сидит и молчит, и молчанья нет,
Только листья шумят на полу.

Я шепчу: «Ну чего ты пришёл?
Я устал, я старый, я спать хочу».
А он смотрит в окно, где овраг, где пол
Земли той, где я не хочу.

И тогда я беру тетрадь,
И пишу, что он шепчет, пишу, что молчит.
Я не знаю, кому это надо знать,
Но овраг надо мной не стучит, не стучит.

Часть восьмая. Внуки

Приезжают внуки из Москвы,
Петя с Алёшей, Николая сыны.
Говорят: «Дед, ну как там ты?
Не замерз, не упал, не больной?»

Я чай им ставлю, пироги грызут,
Смотрят на овраг, а сами — в дрожь.
«Дед, а там правда?» — «Правда, тут».
«А к нему пойти?» — «Не пойдёшь».

Они тетрадки мои разбирают,
Пишут что-то в свои смартфоны.
Ничего не видят, не знают,
Городские они, учёные.

А я рад им. Всё-таки жизнь,
Всё-таки кровь, всё-таки род.
Хоть овраг говорит: «Не держись,
Всё равно все уйдут в свой черёд».

Часть девятая. Старость

Мне семьдесят два. Или больше. Не знаю.
Я сбился со счёта, как те, кто ушёл.
Я в рясе хожу, как святой, как больной,
Я место своё нашёл.

Там, где церковь Спаса-На-Овраге стояла,
Где трава не растёт, а лежит,
Я сижу, и пишу, и начало
Уже знаю, а конец не открыт.

Тот, с пустыми глазами, со мной рядом,
Диктует, молчит, иногда улыбнётся.
Я его не боюсь. Он мне братом
Стал за эти годы. Смеётся

Надо мной, наверное. Или не надо.
Я не знаю. Я старый. Я сплю.
Только стих — это главная правда,
И я вам её отдаю.

Часть десятая. Чёрный овраг

Чёрный овраг, Чёрный овраг,
Ты зачем мою душу тянешь?
Я не враг тебе, я не враг,
Отпусти, если можешь, меня, не обманешь.

Я стихи написал, я всё рассказал,
Про жадных, про гордых, про блудных.
Я место своё стерегу, как причал,
Для уставших, пустых, безрассудных.

А овраг всё гудит, всё зовёт, всё молчит,
И тот, с пустыми глазами, кивает.
Я встаю, закрываю тетрадь, и в ночи
Никодим свою книгу кончает.

Конец

Я Никодим Гнилов, сторож пустого места,
Где церковь сгорела сто лет назад.
Я написал эту повесть, я вырос из теста,
Которое месил Чёрный овраг и ад.

Если вы дочитали — спасибо вам, люди.
Я ещё поживу, посижу, посмотрю.
Может, тот, с пустыми глазами, забудет,
Может, я ещё много стихов натворю.

А не натворю — так внуки издадут,
Они у меня молодые, упрямые.
Они этот овраг не найдут,
Потому что он только для тех, кто с глазами.

Сам написал. Сам прожил. Никодим Гнилов.