Экзамен, который не кончается

Юлия Дмитриевна Щербакова. Учитель русского и литературы.
Я пишу это сейчас, когда вас уже нет. И когда я, наконец, поняла то, что должна была понять тогда: вы стали главным учителем в моей жизни. Запоздалое спасибо. Огромное. Бесконечное.
В то время, когда я училась, не было такого понятия как «любимчик». Но теперь я знаю точно: я была вашим любимчиком. Которому вы прощали многое. Если не всё.
Помню, как я крутилась на вашем уроке: Лешка толкал меня в спину, и я вертелась, не в силах усидеть на месте, а вы объясняли новый материал. Я помню ваш взгляд — сначала очень строгий. А потом он неожиданно сменился на улыбающийся, и вы сказали только:
— Ну чистая Наташа Ростова.
А я еще не знала, кто такая эта Наташа Ростова. Мало ли, думаю, землячка какая. Откуда мне было знать, что вы только что подарили мне встречу с женщиной, которой суждено будет стать частью меня.
«Пиши, — говорили вы мне. — Пиши!»
И я писала. На всевозможные конкурсы, на любую тему. И только вы знали, какой у меня корявый почерк и какая грамотность, когда я пишу. Когда я, ухватив мысль, спешу за этим потоком, пытаясь сфокусировать его на тетрадном листе, я забываю про все знаки препинания напрочь. Ставлю только те, которых требует содержание моего опуса. Поэтому мои запятые были исключительно авторскими.
Я знаю, что вы потом отдавали мои сочинения какой-нибудь усидчивой девочке — и она старательно выводила красивым почерком стенографию моей когнитивной деятельности.
Помню, как писала очередное конкурсное сочинение. По правилам полагалось сначала черновик, потом с него — в чистовик. Я сидела, вырисовывала в черновик какую-то тему. А потом, когда напомнили, что пора переписывать, я вдруг забыла всё, что писала до этого. Неожиданно для самой себя сменила тему и в то время, которое было отведено для аккуратного переписывания, стала строчить новое сочинение. С нуля. Опять же своим естественным почерком — летящим и бешенным. Вроде и первое было нормальное, но второе… Второе писалось в том состоянии, когда забываешь о времени, о пространстве, обо всем на свете. Когда сквозь тебя несется поток света, чувств, образов, и ты должна их остановить, зафиксировать, удержать любой ценой.
Грамоту мне, конечно, дали. Но там снова какую-то девочку попросили переписать мой опус красиво.
А перед выпускным классом меня настиг ужас. «Как же ты будешь писать таким почерком сочинение на выпускном экзамене?» Испытывая жгучие угрызения совести, я взяла тетрадку в узкую полоску и стала учиться писать заново. Взяла за образец почерк Елизаветы Ивановны, нашей математички. Ровный и спокойный характер которой так и воплотился в ряды почти каллиграфических букв.
После этого у меня появилось два почерка. Первый — мой, естественный. Второй — вымученный и совсем неудобный, потому что им невозможно фиксировать что-то полетное. Им можно только статику и казенщину выписывать. Таким почерком, правда, ничего нельзя написать.
И вот — выпускные экзамены.
В билете мне попался вопрос… ну, простите, такая хрень. Чего-то надо было там анализировать. Я нацарапала кое-как, лишь бы было. Пришло время сдаваться.
Я подсела к вам. Вы взяли мой листик, даже не взглянув на него, отложили в сторону.
— Лучше почитай мне стихи.
И я сидела и читала вам стихи. Свои. Евтушенко. Моего любимого Рождественского.
Мне кажется, вы плакали? Хотя сказали, что тополиный пух совсем обнаглел, залетает в открытые окна.
Я читала вам стихи в последний раз.
«Пиши, — говорили вы мне. — Просто. Обо всем. Пиши стихи, прозу, заметки, дневники. Не забывай это никогда. Договорились?»
Договорились.
А потом завертелось и закрутилось. Студенчество, которое мы могли себе позволить быть быть, практически, отвязным. Семья, ребенок, перестройка, девяностые. Это всё эпоха нашего поколения, которому досталось всё сполна — после беззаботного детства.
Нет, писать иногда приходилось, и даже часто —  приказы, аналитику, отписки. Тот самый дар сочинительства, который Юлия Дмитриевна разглядела во мне за корявым почерком, вдруг понадобился совсем для другого. И я писала. Сценарии на любые случаи и события, тексты для любых поводов. Тоннами. До тошноты. А потом, при переходе на другую работу, скрывала этот факт ото всех, потому что это было не то. Не мое. Казенщина, одним словом. Она отбила у меня весь полет, всё свободное выражение мыслей.
Но всё же…
Иногда, когда совсем припирало — всё равно, какой огрызок оказывался под рукой, он становился фокальной плоскостью, в которой луч света и чувств взахлеб останавливал свой поток.
При переездах на новую квартиру я обязательно обнаруживала скопления этих записок со стихами в разных щелях. Надо бы их как-нибудь собрать, каждый раз думала я, засовывая пачки исписанных листов в очередной ящик, который переезжал со мной всю мою жизнь.
А потом я вдруг, отметив очередную дату, осознала: я прожила больше, чем мне осталось. И это сподвигнуло меня притормозить. Позволить себе выдохнуть. Вздохнуть. Насладиться свободным временем, тишиной.
Наступила пора эдакого дзена. В котором происходит осознание самого себя, мира, всего сразу.
Я отыскала старые стихи. Пишу новые. И читаю их так, будто я всё еще там, на том экзамене, который так и не закончился.
А вас нет. Вас не будет уже никогда.
Но я надеюсь — вы слышите их?
Я пишу, Юлия Дмитриевна. Как вы просили.
Просто. Обо всем.
Пишу...
Пишу и еще пою свои стихи.