Мам, а война правда была?

У тёти Дуни в годы войны было всего двое детей. Мальчик и девочка — тихие, худые, словно война заранее вытянула из них лишнее дыхание. Остальные пятеро родятся потом, уже после — когда перестанут греметь взрывы, когда люди научатся снова смеяться. Но память не родит ничего нового: она только хранит.
Жили они в глухой деревне под Белоруссией. Леса там были такие густые, что казалось — если уйти чуть в сторону, можно исчезнуть навсегда. Болота по утрам дышали туманом, и деревня будто плавала в нём, оторванная от всего мира.
Муж ушёл на фронт в первые дни войны. Дуня провожала его без слёз.— Вернёшься, — сказала она, будто ставила условие.— Вернусь, — ответил он и не обернулся.
Осталась она с детьми и со свекровью, Анной. Та была женщиной сухой, прямой, говорила мало, но каждое слово — как узел.— Главное — детей сохранить, — сказала она однажды. — Всё остальное переживём.
Когда в деревню пришли немцы, переживать стало некогда. Дуню забрали стирать — прачкой. Чужая одежда, пропахшая потом и дымом, скользила в руках. Вода в корыте была ледяной, пальцы немели, но она не останавливалась. Немецкий солдат как-то хмыкнул:— Gute Frau. Работает.
Она не подняла глаз. Если бы подняла — выдала бы себя.
По вечерам она уходила «за водой» и возвращалась затемно.— Долго, — говорила Анна, не спрашивая.— Тропы замело.— Понятно, — отвечала свекровь. И больше — ни слова.
В лесу её ждали партизаны.— Немцы завтра выдвигаются, — шептала Дуня. — Трое. Вооружены.— Ты рискуешь, сестра.— Все мы рискуем, — отвечала она.
В ту ночь стреляли недолго. Но этого оказалось достаточно.
Утром Дуня почувствовала беду раньше, чем услышала о ней. Сосед Фёдор догнал её у колодца.— Наши троих убили…— Знаю.— Каратели будут.— Когда?— Скоро.
Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.
Она пошла по домам. Стучала, говорила быстро, сбивчиво:— Уходите. Сегодня. В лес. Немцы придут — сожгут всех.— Да что ты, Дуня…— Не было у нас немцев.— Авось пронесёт.
Авось. Самое страшное слово на войне.
Вечером она молча начала собирать детей. Надела всё тёплое, что было. Достала старые санки.— Мам, мы куда? — спросил сын, зевая.— Погуляем, — сказала она. — Тихо только.
Метель выла, будто живая. Снег бил в лицо, дорогу почти не было видно. Каждый шаг отдавался в груди болью. Уже за околицей она услышала сзади:— Дуня!
Анна.— Я с вами, — сказала она просто. — Одних не пущу.
В сторожке было холодно и темно. Дети уснули сразу — страх оказался сильнее холода. Дуня сидела, прижавшись к стене.— Мам, — прошептала она, — если деревню…— Не говори, — перебила Анна. — Ты правильно сделала.
Утром они увидели дым. Чёрный, тяжёлый, неподвижный.— Господи… — только и смогла сказать Дуня.
Потом рассказывали:— Двери подперли.— Кричали долго.— Горело всё.
Она слушала и не плакала. Плакать было поздно.
После войны муж вернулся. Обнял её крепко, будто боялся, что она исчезнет.— Ты спасла детей.— Я просто не поверила в «авось», — ответила Дуня.
Они уехали в город. Родились ещё пятеро детей. Семеро всего. И эту историю Дуня рассказывала не сразу — по кусочкам, годами, словно проверяя: готовы ли они знать правду.
А младшая дочка однажды спросила:— Мам, а война правда была?
Дуня долго молчала, потом кивнула.— Была.— А почему её нет?— Потому что её помнят, — сказала она. — И боятся забыть.
Пока помнят — она не повторяется. Но и не исчезает.