Ночь перед Рождеством - по Гоголю - отрывки

Дмитрий Чурсин
Отрывки из поэмы «Ночь перед Рождеством»

Стихотворная версия одноименной повести Николая Васильевича Гоголя
из его книги «Вечера на хуторе близ Диканьки»

посвящается Александру Гречкину, автору идеи и вдохновителю этой книги


ОТРЫВОК 1

До чего ж пригожа, хлопцы,
Малорусская зима,
Темнота морозной но;чи
Да немая тишина!

На Рождественский сочельник
В звоне этой тишины
Под подошвой скрып от снега
Слышен всем за полверсты

Завтра можно разговеться,
Петь колядки у крыльца.
Веселиться будут девки
И хвататься за бока.

А пока что только месяц
В хаты спящие глядит,
Да мороз стоять на месте
Даже чёрту не велит.

Вон он пятнышком далёким
Показался в небесах,
И в Диканьку полным ходом
Прилетел на всех парах.

С отвратительною рожей,
Что нельзя назвать лицом,
На свиной весьма похожим
Круглым грязным пятаком.

Лапки тонкие, как спички,
Борода, как у козла,
Не белее трубочиста
И не чище порося.

А ему навстречу ведьма,
Ноги свесивши с метлы,
В чёрной туче дыма с пеплом
Из печной летит трубы.

Чёрным пятнышком проворным
Заметалась, как пчела,
Звёзды с неба, как цветочки,
Собирая в рукава.

Чёрт же к месяцу подкрался.
Уж хотел его схватить,
Да, видать, обжёгся славно
И унял немного прыть.

Пососал на пальцах когти,
Их пытаясь остудить,
И опять к рожку златому
Попытался подступить.

Из одной руки в другую
Обжигаясь, стал кидать,
И в карман его, ликуя,
Умудрился засовать.

Местный писарь, на карачках
Выползая из шинка,
Увида;л, как месяц в танце
Отчебучил кренделя.

Рассказал о диве странном
Утром жителям села,
Но был дружно поднят на; смех,
И божба не помогла.

Но какая же причина
У нечистого была,
Чтобы месяц с неба стырить,
Как конфету со стола?

Как обычно – чёрт стремился
Добрым людям насолить,
Да на грех мужей и жи;нок
Злою хитростью склонить.

В нашем случае, вестимо,
Дело было в кузнеце,
Что прослыл непобедимым
Дюжим хлопцем на селе.

От железок отдыхая,
Этот парубок порой
Был охотником до красок,
Как художник молодой.

Слыл он лучшим живописцем
В околотке близ села,
И до самой до станицы
О Вакуле шла молва.

Целый сотник из Полтавы,
Что почил уже с тех пор,
Вызывал его с Диканьки,
Чтобы выкрасить забор.

Даже миски, из которых
Борщ хлебали козаки;,
Словно грош сияли гордо
От Вакуловой мазни.

Потрудился и для церкви
Досточтимый наш герой –
Поп украсил в храме стену
Им расписанной доской.

На доске апостол гневно
Гонит чёрта с глаз долой,
А спасённые из пекла
Люди бьют его гурьбой.

Угощают супостата
Кто поленом, кто кнутом,
Ну а кто, с не меньшим жаром,
Добрым русским кулаком.

И такого униженья
Чёрт не смог переварить –
Кузнецу без промедленья
Он поклялся отомстить.

Знал нечистый, что Вакула
Любит девушку одну
За коралловые губы
И вообще - за красоту.

Звали девушку Оксана,
Дочка Чуба козака,
Что собрался в гости к дьяку
Где его ждала кутья.

Не в кутье, конечно, дело –
Без горилки стол пустой,
Намечался на сочельник
В хате дьяка пир горой.

С колокольни на пирушку
Чёрту было наплевать,
Но кузнец хотел без Чуба
У Оксаны побывать.

А того лукавый демон
Допустить никак не мог –
Учинил такую темень,
Что не выйти за порог

* * *

ОТРЫВОК 2

Что же делает девчина,
Поздним тёмным вечерком?
Ей неведома кручина
С милым зеркальцем вдвоём!

Не спеша принарядившись,
Вся жеманится она:
«До чего же я красива,
Нет прелестнее лица!»

Вдруг, притворно сомневаясь,
Говорит себе сама:
«Что же люди расславляют,
Что я очень хороша?

Разве смоль бровей чернявых,
Коих краше в мире нет,
Или щёк моих румянец
Покоряют белый свет.

Всё же я, конечно, чудо –
Люди правду говорят.
Муж мой вечно, верно, будет,
Любоваться мною рад.

Про себя совсем забудет,
Зацелует в смерть меня.
Только вот себе супруга
Я пока что не нашла.»

То и правда – табунами
Ви;лись парубки за ней,
Но никто из хлопцев бравых
Не привлёк её очей.

«Запорожские коза;ки,
Поглядите на меня!
И скажите, не лукавя,
Нонче я ли вам чета?!

Шито платье шёлком красным,
В ярких лентах голова,
Не сыскать в Диканьке краше
И богаче галуна!

Все наряды дорогие
Мне отец мой приобрёл,
Чтобы лучший хлопец в мире
Под венец меня повёл!»

Интерес парней к красуле
Потихоньку угасал,
Лишь один кузнец Вакула
Всё надежд не оставлял.

Хоть его не выделяла
Девка гордая из всех,
Кузнеца не оставляла
Вера в счастье и успех.

Так и вырос он мгновенно,
Словно призрак, перед ней
Испугав до полусмерти
Дерзкой выходкой своей.

Осерчала вмиг Оксана:
«Ты зачем сюда пришёл?!
Знаю вашего я брата,
Ваш лукавый разговор!

Только батька с хаты вышел
И со мною нет подруг,
Тут же ты пришёл, бесстыжий…
Что, готов ли мой сундук?»

«Будет, будет, мило сердце,
После праздника готов,
Будет краше и прелестней
Всех на свете сундуков!

Для тебя две ночи кряду
В жаркой кузнице потел,
Подарить тебе усладу
Всей душой скорей хотел.

Лишь немного мне осталось –
Расписать его в цветы.
Я прошу лишь только малость
Мне в награду за труды.

Не сердись, моя отрада,
И позволь хоть иногда
Слышать голос твой прекрасный,
Любоваться на тебя…»

«Что ж, садись, любуйся, слушай.» –
Милка молвила ему,
Снова в зеркало взглянула
И поправила косу.

Снисходительная гордость
Разлилась в её чертах.
Тонкий смак самодовольства
Отразился на устах.

«Ненаглядная Оксана –
Ободрился наш герой,
Обнимая страстно кралю
Сильной потною рукой –

Я страдаю много ночек,
Мочи нет себя держать!
Ты позволь один разочек
Мне тебя поцеловать?!»

«А еще чего ты хочешь?! –
Отстранилась вмиг она –
Лишь увидишь бочку мёда,
Так и ложка уж нужна?!

Прочь поди! Грубей железа
Руки-крюки у тебя!
Дымом пахнешь дюже мерзко,
Сажей выпачкал меня!»

«Нет, не любит. Ей забава.
Я стою здесь, как дурак,
А она со мной играет
Злой насмешкой на устах.

Что ж с того?! Стоял бы вечно
Не сводил с неё очей.
Уж давно не вижу света
Я от грусти перед ней.

Так люблю я, как под небом
Только может человек,
Большей нет любви на свете
И не сыщется вовек!»

Так подумал наш Вакула,
Ну а вслух, вздохнув, сказал:
«Не серчай, моя голуба,
За тебя бы всё отда;л!

Ели б царь мне дал полцарства,
И тогда бы даже я
От подарка отказался,
Чтобы ты была моя!»

Засмеялася Оксана –
«Вот какой ты… Погоди,
Где ж подруженьки-девчата?
Уж пора бы им прийти.»

«Разговор меняешь сразу…
Ну зачем тебе они?»
«С ними парубки в придачу
Тоже могут подойти.

Будем петь и развлекаться,
До утра колядовать,
Парни много разных баек
Могут новых рассказать.

О! Стучится в двери кто-то,
Не иначе, как они.»
«Погоди, я сам открою!» –
И кузнец пошёл к двери.

* * *

ОТРЫВОК 3

Вдруг послышался за дверью
Голос пана головы,
И Солоха, вздрогнув резко,
Тут же кинулась к двери;.

Чёрт одним бесовским махом
Совершил большой прыжок
И противным скользким гадом
Заскочил в пустой мешок.

Голова, вошедши в две;ри,
С капелюх стряхнувши снег,
Заявил – такой метели
Не видал за Божий век.

Рассказал, что к дьяку нонче
Он, подумав, не пошёл.
Но зато на свет в окошке
К ней, кудеснице, зашёл.

Не успел он водки хряпнуть,
Что колдунья поднесла,
Как писклявый голос дьяка
Вдруг донёсся со двора.

«Спрячь меня скорей, Солоха! –
Испугался голова –
Дьяк ночной порой не должен
Здесь с тобой застать меня.»

Долго думала хозяйка,
Где же гостя утаить –
При таких размерах знатных
Мудрено; его укрыть.

Пересыпав в кадку уголь
Из огромного мешка,
Незадачливому другу
Приказала лезть туда.

Дьяк вошёл, кряхтя, как утка.
За собой захлопнув дверь,
Рассказал, что не на шутку
На селе метёт метель.

Оттого никто из званых
Не явился на кутью.
Впрочем, он, сказать по правде,
Даже рад весьма тому.

Несмотря на злую вьюгу,
Он услышал зов души
Навестить свою подругу,
Знатно время провести.

Подошёл к Солохе ближе,
Улыбнулся, кашляну;л,
И, плеча чуть-чуть пониже,
Ручку малость ущипнул.

«Это что у вас такое?!... –
Начал он издалека
Дребезжащим голосочком
И с лукавинкой слегка.

«Как же что? Рука, вестимо.» –
Приняла; она игру.
«Ах, рука» - и волокита,
Задрожав, сглотнул слюну.

По избе пройдя игриво,
Снова к даме подступил:
«А вот это что за диво?» –
Шейку нежно ухватил.

Тут же, выходкой довольный,
Он отпрыгнул, как козёл,
Пробегая липким взором
С лифа платья на подол.

«Ей же Богу, вы, как видно,
Нынче малое дитя –
Это ценное монисто,
Что на шее у меня.»

«Ах монисто дорогое!» –
Прошептал распутник в нос.
«Ну а это что такое?» –
Снова за;дал он вопрос.

Неизвестно, до чего бы
Дьяк коснулся в этот раз,
Только стук раздался снова
И густой донёсся бас.

Все узнали голос Чуба.
Дьяк всем телом задрожал.
Вот напасть – еще минута
И навеки он пропал.

«Боже, вот же искушенье –
Здесь стороннее лицо…
Ведь не будет мне прощенья,
Коль узнает всё село…

До отца дойдет Кондрата
И до женушки моей…
Лучше сразу в бездну ада
От огня её очей!!!

Ах, милейшая Солоха…
Ваша чудо-доброта…
Как в главе… не помню точно,
Говорит святой Лука…

Ведь стучатся, её же Богу!
Спрячьте, милая, меня!
Сберегите от позора
Ради Господа Христа!»

Та, немного поразмыслив,
Уперевши руку в бок,
От угля освободила
Для него другой мешок.

Дьяк, по телу очень щуплый,
Серой мышкой лёг на дно,
Так, что сверху кучу у;гля
Можно высыпать легко

«Здравствуй, добрая хозяйка!
Ты, наверно, не ждала,
В непогоду, на ночь глядя
Нынче в гости козака?!»

С покровительственным видом
Говорил Солохе Чуб
С развесёлой хитрой миной,
И с ухмылкой толстых губ.

«Или, может, ты здесь с кем-то,
Кто твоих отведал чар?
Развлекалась, красна девка?
Я, быть может, помешал?»

И, ликуя, засмеялся,
Торжествуя – он один
Для Солохиного сердца
Несомненный господин.

«Ну ка, дай мне водки выпить
Прежде наших нежных дел.
Вьюга, как с цепи спустилась,
Я с морозу околел.»

«Отвори!» - раздался голос
И толчок весомый в дверь.
«Вот те на – стучится кто-то,
Что же делать мне теперь?!»

«Отвори!» - кричали громче
«Это голос кузнеца!
Прячь меня, куда захочешь
Поскорее! Хоть куда!

Не хочу я повстречаться
С этим выродком дурным.
Чтоб, злодею, пусто стало!
Проклятущий вражий сын!

Чтоб ему под каждым глазом
Налилось по пузырю
На мурле его чумазом
С дюже добрую копну.»

Ведьма гостя дорогого,
Позабывшись, подвела
Тут же до полупустого
Неопрятного мешка.

Бедный дьяк, в мешке сидевший,
Даже пискнуть не посмел,
Когда вдруг мужик безмерный
На него с размаху сел.

С двух боков довольно грубо
Дьяку стиснули виски
Только что с морозной стужи
Ледяные сапоги.

В дом стремглав вошёл Вакула,
От бурана весь в снегу,
И в дурном до края духе
Повалился на скамью.

* * *

ОТРЫВОК 4

Всё шумнее и шумнее
Шло веселье на селе,
Толпы парубков и девок
От избы текли к избе.

Меж колядок ненароком
Кто-то песню заводил,
Что при гульбище весёлом
Тут же сам и сочинил.

Колядующих из окон
Угощали старики –
Лишь они остались только
В стороне от кутерьмы.

От сверкающего снега
Ещё ярче и белей
Улыбался с неба месяц
Для красавиц и парней.

Вдруг кузнец услышал ясно,
Словно музыку любви,
Тонкий смех его Оксаны
Среди девичьей гурьбы.

Враз кули; с плечей широких
Бросил наземь, где стоял,
И один из них заохал,
А соседний заикал.

При себе оставив только
Тощий маленький мешок,
Полетел на милый голос,
Словно птица на манок.

Вот она, блестит очами.
Видный парубок пред ней
Что-то радостно гутарит,
Веселя вокруг людей.

И Вакула, не мигая,
Позабыв тотча¬;с про всё,
Сам себя не понимая,
Молча встал вблизи неё.

«А, Вакула! Здравствуй-здравствуй! –
С ним играючи легко,
Дорогой усмешкой сладкой
Краля встретила его –

Экий маленький мешочек.
Мало ты колядовал.
Черевички ненароком
У царицы не достал?

Что стоишь-молчишь, как рыба?
Как достанешь – приходи!
Вот тогда и замуж выйду
За тебя от всей души!»

Засмеявшись, убежала
Вслед за шумною толпой,
А кузнец стоять остался
В грустных мыслях сам с собой.

«Не могу терзаться дольше,
Сил моих уж больше нет!
На душе скребутся кошки
И не любый белый свет!

Отчего же ты, плутовка,
Так чертовски хороша?!
Жжёшь мне сердце, как перцовка
Глотку после первача.

Нет, пора уже, пожалуй,
Положить конец всему.
Лучше в проруби себя я
Вместе с горем утоплю.»

Он, стремглав догнав красаву,
Твёрдым голосом сказал:
«Прощевай, моя Оксана,
И прости, что докучал!

Жениха, какого хочешь
Из парней себе бери,
И дурачь беднягу вволю,
Потешайся от души!

А меня уж ты на свете
Не увидишь никогда!»
Та застыла в изумленьи:
«Стой, Вакула! Ты куда?!»

Уходя, «Прощайте, братцы! –
Закричал кузнец в ответ –
Без меня гуляйте дальше
И живите много лет!

Лихом уж не поминайте,
Грешен я не по лета;м.
Всё добро моё отдайте
Без остатка в Божий храм.

Чтоб душа моя, паскуда,
Не слетела прямо в ад,
Панихиду пусть отслужит
Обо мне отец Кондат!»
* * *
ОТРЫВОК 5
Тот Пацюк из Запорожья
Переехал в их село,
Где имел, по слухам, тоже,
Что в Диканьке, ремесло.

Толи сам уехал знахарь,
Толи выгнали его,
Но уже лет десять с гаком
С той поры теперь прошло.

Как и все из Запорожья,
Поначалу вольно жил –
Не трудился, не работал,
Но исправно ел и пил.

Ел как шесть косцов на поле
Выпивал почти ведро,
Что вмещало, между прочим,
Без проблем его нутро.

Был он в талии не узок,
Худобою не страдал,
Спал три четверти от суток,
И прекрасно поживал.

Хоть росточком в два аршина,
Но увесист в ширину.
Из под пуза ног не видно,
Шёл, как бочка, по селу.

Впрочем, он теперь уж редко
Появлялся средь людей –
Пролезать стройняшке в двери
Становилось всё трудней.

И зимой и летом жарким,
Вечерком и поутру,
Шли к нему миряне сами,
Коль имели в том нужду.

Не прошла одна неделя,
Как успели все узнать,
Что Пацюк «великий лекарь»,
Хвори может исцелять.

Понимали все, конечно,
Кто за этим всем стоит,
Но, идя к нему, беспечно
Размышляли – Бог простит.

Чёрт по са;мой сути мерзкой
Не способен на добро,
Оттого и всё «леченье»
Оборачивал во зло.

Зуб пройдёт на радость бабе,
А печёнка заболит.
И душа еще в придачу
Прямо в пекло угодит.

Не без робости Вакула
Дверь тихонько отворил,
А пред этим чутким ухом
Звук отрыжки уловил.

В хате, сидя по-турецки
Важный, дутый, как индюк,
Основательно, без спешки,
Чинно ужинал Пацюк.

Пред лентяем на кадушке,
Что была взамен стола,
В миске плавали галушки,
Аккурат напротив рта.

Даже пальцем не подвинув,
Наклонялся он слегка,
И хлебал из миски жижу
Да галушки иногда.

«Этот пан ленивей Чуба –
Размышлял в себе козак –
Тот хоть ложкой че;рпать будет,
Этот вовсе просто так.»

И, поклон отвесив низкий,
Он сказал, теперь уж вслух:
«Я за милостью великой
До тебя пришёл, Пацюк.

Говорят – ты только, право,
Не подумай клевету
И не гневайся напрасно,
Я обидеть не хочу.

По Диканьке слухи ходят,
Чешут бабы языки,
Что…, как будто…, сам ты, вроде…
Чёрту капельку сродни;.»

Так сказавши, испугался,
Что рассердится Пацюк
И швырнёт в Вакулу чашкой
Из своих холёных рук.

Отстранился он маленько
И закрылся рукавом,
Чтоб от праведного гнева
Не испачкаться лицом.

Тот, взглянувши мимолётно
Снова стал еду хлебать,
И Вакула, ободрённый,
Стал тихонько продолжать.

«Дай же Бог тебе достатка
И в пропорции хлебов –
Это он еще в Полтаве
Нахватался умных слов –

Пропадаю нынче, грешный,
И не в силах мне помочь
Ни один на свете смертный
В роковую эту ночь.

Пусть что будет, то и будет,
Без Оксаны мне не жить.
Об услуге злого духа
Мне приходится просить.

Как мне быть, скажи, не мучай,
Как добиться мне любви?
Не томи напрасно душу
Если можешь – помоги!»

«Коль тебе потребно к чёрту,
Прямо к чёрту и ступай!» -
Отвечал Пацюк спокойно,
Не подняв и глаза край.

«Для того и порешал я
В эту ночь к тебе прийти.
Без твоих советов тайных
Мне дороги не найти.

Лишь единственную милость
Сделай, добрый человек.
И тебя в своих молитвах
Не забуду я вовек.

Коли надобно свинины,
Полотна, муки, пшена –
Ты скажи, не поскупимся.
Какова, скажи, цена.

Расскажи же, хоть примерно,
Что сказать, куда идти,
Чтобы чёрта сразу верно
Повстречать мне на пути.»

Равнодушно толстый знахарь
Произнёс с набитым ртом:
«Далеко ходить не надо,
Коль лукавый за плечом.»

На него кузнец уставил
Удивленные глаза,
Уяснить себе пытаясь,
Как понять его слова.

И каким мудрёным боком
Толковать его ответ.
Тут заметил ненароком,
Что галушек больше нет.

На полу уже стояли
Миски две с другой едой –
В первой жирная сметана,
И вареники в другой.

«Вот теперь-то мы посмотрим –
Говорил он сам себе –
Как он это будет лопать,
Не давая труд руке.

Ведь вареник нужно прежде
Во сметану обмакнуть,
А того без рук, конечно
Уж ему не провернуть.»

Только это он подумал,
Как Пацюк разинул рот
И вареник из посуды
Совершил чудной полёт.

После блюда со сметаной,
Куда он тотча;с влетел,
Прямиком к проглоту пану
В рот открытый подоспел.

На себя обжора при;нял
Лишь нелёгкий труд жевать,
Да прожеванную пищу
Не спеша затем глотать.

Приоткрылся с удивленья
Тут же рот у козака.
Глядь – уже летит вареник
Во отверстые уста.

Губы вымазать сметаной
Он ему уже успел,
Только есть гостинец странный
Наш кузнец не захотел.

Вспомнил он, что день скоромный,
Самый строгий нынче пост.
И, хотя и был голодный,
Ощутил на сердце злость.

«Что же я, дурак безмозглый,
Набираюсь здесь греха?!
Нынче ведь сочельник постный,
Да голодная кутья.»

Ото сна проснувшись словно,
Оттолкнул вареник он.
Вспрянув набожной душою,
Побежал из хаты вон.

Да, вот так, друзья, бывает –
О грехе не размышлял,
Когда к чёрту собирался,
Жизнь покончить возжелал.

Но вареник со сметаной
Живо совесть пробудил,
Колдуна тотча;с оставить
Живописно убедил.
* * *
ОТРЫВОК 6
Так оно бы и случилось,
Но в злосчастный этот час
Из шинка в досаде сильной
Возвращался кум Панас.

Не уважила шинарка
В эту ночку козака –
Медовухи даже шкалик
В долг бедняге не дала.

Он надеялся душою
Что достойный дворянин,
Промочить заглянет горло
Из почтеннейших причин,

Что козак найдется добрый,
Хоть один на всё село,
Кто придёт в шинок сегодня
И попотчует его.

Как нарочно, почивали
Все дворяне по домам,
Да из люлек дым пускали
По седым своим усам.

Размышляя о паденьи
Добрых нравов их села,
О жестоком дюже сердце
Злой хозяюшки шинка,

Благородный наш пьянчуга,
Весь исполненный тоски,
Уж побрёл домой понуро,
Да наткнулся на мешки.

«Эко диво на дороге
Без хозяина лежит! –
Почесавши подбородок,
Сам себе он говорит –

Посчастливилось кому-то
В ночь святого Рождества
На колядках наканючить
Столько всякого добра.

Верно, будет здесь свинина,
Паляницы да коржи.
Мне за них отпустят живо
Четвертную торгаши.»

Он схватил мешок огромный,
Но поднять его не смог.
«Срочно нужен мне помощник –
С ним бы вместе уволок.»

Глядь – идёт удачно мимо
Шапуваленко Остап,
Добрый ткач, детина сильный
И порядочный козак.

«Доброй ночи, пане добрый!
Помоги мешки снести.
Кто-то вот богатство бросил
Здесь, дороги посреди.

Провернём такое дело,
Всё разделим пополам.
Будет чем и разговется
В Рождество с тобою нам.»

«Что там? Книши? Паляницы?»
«Здесь уж всё, наверно, есть.
Столько всякой доброй пищи
И за месяц нам не съесть.»

Козаки достали палки
Из ближайшего плетня
И, мешок на них приладив,
Понесли его, кряхтя.

«Что, в шинок его?» – с вопросом
Обратился к куму ткач
«Нет, в шинок никак не можно –
Сам подумай-посудачь.

Ведь проклятая торгашка
Не поверит нам с тобой –
Скажет, мы харчи украли
Где-то тёмною порой.

Отнесём ко мне скорее,
Жинки нынче дома нет.
Как её доселе терпит
Колотовку белый свет…»

«Ну а если всё же дома?» –
Вопрошал с тревогой ткач,
Труся молнии и грома
Разъярённых старых кляч.

«Божьей милостью, пока что
Я не выжил из ума,
Добровольно чтоб являться
В те места, где есть она.»

Жинка вправду у Панаса –
То сокровище ещё.
Муженьку порою славно
Доставалось от неё.

Доставалось, правда, редко –
Строго рано поутру.
Пока пара не успела
Разбежаться по селу.

Кум светил потом повсюду
Фонарями из под глаз,
А жена к честно;му люду
Отправлялась напоказ.

Осыпала лютой бранью
Душегубца своего
И рассказывала бабам
Про побои от него.

По гостям до поздней ночи,
Проводила свой досуг,
С аппетитом неуёмным
Угощаясь у подруг.

Мягко скажем, небогато
Жили эти голубки.
Не топилась печка в хате
Зачастую дня по три.

Сам же дом был старше вдвое
Старых драных шаровар,
Что на пугало воро;нье
Местный писарь одевал.

«Кто там?!» – баба закричала,
Усыхавши шум в сеня;х.
Мужики мешок телами
Враз прикрыли второпях.

Только поздно. Хоть старуха
И была почти слепа,
Но мешок большой за мужем
Не приметить не могла.

И, довольна, словно ястреб
Посмотрела на него:
«Славно вы колядовали,
Это очень хорошо!

Только дюже сомневаюсь,
Обошлось ли здесь без краж.
Покажите мне сейчас же,
Что мешок и вправду ваш!»

«Лысый чёрт тебе покажет» –
Приосанясь, крикнул кум,
В жарком гневе лишь лукавый
В миг пришёл ему на ум.

«А тебе какое дело?! –
Не сробел Остап беды –
По селу колядки пели
Мы с Панасом, а не ты!»

«Ах ты пьяница паршивый!» –
Люто вскрикнула жена
И с размаху прямо в рыло
Угостила муженька.

Но друзья не отступились,
Отстояв трофей в бою,
А старуха разозлилась
И взялась за кочергу.

По рукам хватила мужа,
А Остапа по спине,
И проворно встала тут же
В карауле при мешке.

Шапуваленко поодаль
Спину битую чесал,
И идти в атаку снова
Он уже не помышлял.

«Да, у вас, видать, взаправду
Из железа кочерга,
А у ведьмы этой старой
Дюже крепкая рука.

Вот меня жена лупила
Новой нашей кочергой,
Что на ярмарке купила
Позапрошлою весной.

Так вот та другая, видно,
Вроде даже ничего.
От неё побои жинки
Переносятся легко.»

Между тем, жена, поставив
На пол чахлый каганец,
В нетерпеньи развязала
Куль огромный наконец.

В этот раз глаза старухи
Оплошали слегонца –
Приняла бабулька Чуба
За большого кабана.

«Э-э! да тут кабан огромный!» –
Только шавкнула она,
И козак, как грузный боров,
Вылез тут же из мешка.

Не спеша расправил плечи,
Будто очень долго спал,
Да от долгого сиденья
Ноги чуточку размял.

Все в волнении немалом,
Как один, раскрыли рты.
Грымза вскрикнула по-бабьи,
Что слыхать за пол версты.

Ткач попятился с испугу,
В страхе выпучив глаза.
Озадачившись, откуда
Чудо-юдо из мешка?

«Эко диво – оказалось
Это вовсе не кабан!
Не баран, не хряк домашний
А какой-то толстый пан.

Вишь, какого человека
Люди сунули в суму.
Только вот ведь – хоть ты тресни –
Одного я не пойму!

Как же увальня в оконце
Бросить людям удалось?!
Без нечистых сил, похоже,
Здесь никак не обошлось!»

«Это кум!» - вглядевшись в кума
Закричал старик Панас.
«Это я, а ты кто думал?
Испугались? Как я вас?!

Вы, небось, меня хотели
Как свинину завтра съесть?!
Погодите-ка маленько,
Здесь ещё ведь что-то есть.

Не кабан, так поросюшка,
Или кто ещё живой.
Толь от страха, толь от стужи
Трясся мелко подо мной.»

Ткач и кум к мешку метнулись
И давай его хватать,
Баба куль к себе рванула,
Не желая отступать.

Тут и быть бы снова драке,
Да на дне засевший дьяк
Уж не стал таиться дальше –
Вылез в зыбкий полумрак.

«И другой ещё вылазит!
Опасаюсь я всерьёз –
С нашим миром православным
Леший знает, что стряслось.

Голова буквально кругом –
Как же надо одичать,
Чтоб не мясо и не булки,
А людей в мешок кидать?!» –

Сокрушался ткач в смятеньи.
Чуб же замер, как стоял.
На секунду в изумленьи
Он дар речи потерял.

«Это дьяк! Вот это дело…
Ну Солоха, ну даёт…
Ухажёра-любодея,
Если что, в мешок кладёт!

То-то я смотрю намедни
Хата, полная мешков.
В каждом по; два человека –
Это ж куча козаков!

Я то, дурень безголовый,
Мнил, что это лишь со мной…
Вот тебе, брат, и Солоха…
Кру;жит пуще молодой….»

* * *

ОТРЫВОК 7

Поначалу было жутко
Молодому удальцу
Вознестись над Малой Русью
На такую высоту

Ничего внизу не видно,
Но зато над головой
Яркий месяц золотится,
Рядом с жёлтою звездой.

Чтобы шапкой мимоходом
Не задеть его слегка,
Не обжечься ненароком
О горячие рога,

Наш козак пригнулся ловко,
Когда чёрт под ним летел -
Если б это было солнце,
Он, наверно бы, сгорел.

Впрочем, вскоре вспрянул духом
Молодой козак лихой,
И затейливые шутки
Учинял над сатаной.

Только он нательный крестик
К морде черной приближал,
Как лукавый тут же крепко
Слёзно кашлял и чихал.

А когда шутник Вакула
Поднимал над головой,
В щепоть сложенную руку
Почесать затылок свой,

Думал бес, что перекрестит
Он его крестом святым
И летел ещё быстрее
Вслед за ветром ледяным.

В вышине над облаками
Было дивно и светло,
И в серебряном тумане
Воздух ясный, как стекло.

Без труда заметить можно
Как летит в горшке колдун,
Как играют в жмурки звёзды,
Несмотря на колотун,

Целый рой прозрачных духов
Тучей вьётся стороной,
Да метла без ведьмы грустно
Возвращается домой…

Много в небе всякой дряни
Им встречалось на пути.
Наконец снижаться стали,
Всё осталось позади.

Самоцветами искрились
Петербургские огни,
Ведь столица есть столица,
Что ты там ни говори.

Чёрт, земли едва коснувшись,
Обратился вдруг в коня,
Иноходца Сивку-Бурку
И лихого скакуна.

Шум и гам лавиной  страшной
Налетел на кузнеца.
Люд спешил, мосты дрожали,
Толкотня и суета.

Мимо мчались по проспекту
Дилижанс и фаэтон,
Гром колёс стократным эхом
С четырёх летел сторон.

Сто извозчиков заправских,
Не взирая на людей,
Оглушительно кричали,
Погоняя лошадей.

Громоздились всюду стены
На четыре этажа,
И на них людские тени
Подпирали флюгера.

Изумлялся наш Вакула
Господам большим кругом,
Ведь на многих были шубы
Новым крытые сукном.

«Боже, как тут много панства,
Шапку каждому снимать,
Так, пожалуй, проще сразу
И совсем не одевать.

Каждый в шубе – заседатель,
Городничий, голова,
Или, может, больший даже
Чин имеет и права.»

Размышления Вакулы
Вдруг прервал вопросом бес,
Так, что он припомнил тут же
Свой к столице интерес.

«Прямиком к царице едем?»
«Погоди, умерь ка прыть!
Запорожцы с нашей Сечи
Где-то здесь должны бы быть.

Посоветоваться с ними
Было б очень хорошо –
Страшно сразу прям к царице
Отправляться на крыльцо.

Ну ка, чёрт, давай ка, живо,
Полезай ко мне в карман,
Да веди сквозь это диво
Прямиком в казачий стан.»

* * *

ОТРЫВОК 8

Что ж, любезный мой читатель,
Не наскучило тебе
Парики считать у знати
В государевом дворце?

Шум доносится с Диканьки,
И узнать давно пора,
Что же там кудахчут бабы
С лёгкой пеною у рта.

«Утонул он, многогрешный,
Её же Богу утонул!
Не сойти мне нынче с места,
Если в прорубь не нырнул.» –

Лепетала-причитала
На весь мир жена ткача,
Враз обеими руками
По бокам себя стуча.

«Что ж я, лгунья ли какая,
Или сглазила кого,
Тёлку, может быть, украла
У соседа своего?!

Может есть вина другая,
Что ко мне и веры нет?!
Если лгу – до смерти самой
Мне не видеть белый свет!

Чтоб воды не пить мне больше,
Коли каплю наврала,
Дело жуткое такое
Не забудешь никогда.

Переперчиха видала,
Как повесился кузнец –
От любви своей к Оксане
Спятил парубок вконец.» –

Так кричала во всё горло
Баба в свитке козака
С фиолетовым носищем
В пол краснющего лица.

В это время с хаты Чуба
Вышел хмурый голова,
Споры бабские услышал
И подумал: «Вот те на!»

Чтоб разведать поподробней
Что с Вакулою стряслось,
Протесниться осторожно
Прям в толпу ему пришлось.

«Ты тогда скажи уж лучше,
Чтобы водки год не пить,
Краснорожая пьянчужка,
Думай хоть, что говорить!

Нужно быть совсем такой же
Сумасшедшей, как и ты,
Чтоб болтаться на верёвке,
На пол локтя от земли.

Сиганул он в нашу прорубь,
И тот час же утонул!
Это ясно также точно
Как и твой хмельной загул!»

Отвечала ей ткачиха,
Грозно выпучив глаза,
Собеседнице учтивой
Кулаком своим грозя.

«А ты толстая лисица!
Ишь, чем стала попрекать!
Уж молчала бы, срамни;ца,
Чтоб греха не открывать!

Разве я совсем не знаю,
Слухи тёмные в селе,
Что давно уж вечер каждый
Ходит старый дьяк к тебе?» –

Собеседница открыла
Миру тайны бытия,
Вызывающе и лихо
Синим шнобелем светя.

Вспыхнув тут же, точно спичка,
Раскрасневшись, словно рак,
Разозлилась вмиг ткачиха:
«Что ты врёшь?! При чем здесь дьяк?!»

К их беседе оживлённой
Тут дьячиха подошла
Без особых церемоний
Растолкавши пол села:

«Я вам дам знаваться с дьяком!
Кто про дьяка говорил?»
Опасаясь бабьей драки,
Люд немного отступил.

Баба быстро синим носом
На ткачиху повела.
«А ты мерзкая мамо;шка,
Ухажёра завела?!

Образиной - сивый мерин,
Поискать таких страшил,
Опоила Осю зельем,
Чтобы он к тебе ходил.»

«Отвяжись, отрордье змия!
Говорю тебе, уйди!» –
Мелко пятилась ткачиха
Под напором злой жены.

«Наловчилась, вишь ты, ведьма,
Соблазнять чужих мужей!
Не видать тебе вовеки
Твоих собственных детей!» –

Так облаявши ткачиху
Половчей иного пса,
Смачно плюнула дьячиха
Супротивнице в глаза.

Та, не мудрствуя лукаво,
Тоже плюнула в ответ,
Но поймал плевок нежданно
Бородою старый дед.

Этим дедом оказался
Всем известный голова,
Что поближе подобрался,
Чтоб узнать про кузнеца.

«Ах ты скверная бабёнка!» –
Крикнул в гневе голова,
Вытирая след позора
С оскверненного лица.

Только поднял он в размахе
Над собою добрый кнут,
Как увидел, что, ругаясь,
Врассыпную все бегут.

«Эка мерзость! – повторял он,
Утираясь рукавом
И душою сокрушаясь
О несчастье с кузнецом –

Утонул… Ну это ж надо!
А какой же был герой –
Живописец дюже важный,
Да и мастер золотой!

Как ковал селу на диво
Косы, плуги и серпы,
А в руках какая сила –
Гнул монеты, как блины.

Мало есть у нас в Диканьке
Добрых парубков таких –
И отмеченных талантом,
И в общении простых.

Я еще в мешке заметил ,
Что не в духе наш кузнец.
Был козак широкоплечий,
А теперь уже и нет!

Так вот мы идём по жизни,
А конца не миновать….
Я как раз свою кобылу
Собирался подковать…»

* * *

ОТРЫВОК 9

Поутру, еще до зорьки,
Храм наполнился людьми –
Рождество встречать Христово
Потянулись козаки.

Море женщин в белых свитках,
А иные в кунтуша;х,
В лучших праздничных накидках
И с серёжками в ушах

С верой набожно крестились
Перед входом в Божий храм,
И с притвора расходились
По привычным им местам.

Аж рябили пред глазами
Украшения дивчат –
На груди сверкают златом
То монисто, то дукат,

У отдельных бус на шее
Сразу пять в один момент,
А в причёску разом вдета
Пара дюжин ярких лент.

Впереди же всех стояли
У амвона козаки –
И степенные дворяне,
И простые мужики.

Подбородок гладко выбрит,
Оселедец на главе,
В белоснежной чистой свитке,
В шерстяном кобеняке;.

Вся христианская Диканька
В церковь Божию пришла,
И у всех на лицах праздник,
И душа у всех светла!

Голова мечтал, как будет
Разговляться колбасой
(Вожделея это чудо,
Исходился весь слюной).

Девки грезили ковза;ться
Вместе с хлопцами на льду,
Показать лицом стараясь
Миловидную красу.

С безграничной верой чистой,
Что в сердцах у них жила,
С головой ушли в молитву
Все старухи их села.

Опуская с шумным вздохом
Жирной туши тяжкий груз,
Обливаясь липким потом,
Клал поклоны Свербыгу;з.

В целом храме лишь Оксана
Вся, как будто не своя.
Были сомкнуты в молчаньи
Ярко-алые уста.

Раздавило душу гнётом
Чувств печальных и смурны;х,
По ланитам белым слёзы
Из очей текли больших.

И не ведали подруги,
Что виною был кузнец,
Сердце гордой красотули
Растопивший наконец.

Но не только лишь Оксана
Вспоминала кузнеца –
Не хватало всем мирянам
Удалого молодца;.

Если нет Вакулы в храме –
Торжество уже не то,
Праздник будто и не праздник,
Получался без него.

Дьяка, с хрипом характерным
После ноченьки в мешке,
Слышно было еле-еле
Даже в полной тишине.

Правда, был приезжий певчий –
Так он брал центральный бас,
Что во время песнопений
Чуть дрожал иконостас.

Но не то совсем Вакула –
Как поёт он «Отче наш»?!
Это надо слышать, друзи,
На словах не передашь…

* * *

ОТРЫВОК 10

ЭПИЛОГ

Много, мало ли водички
С этой ночки утекло,
Проезжал в рессорной бричке
Человек через село.

Средь людей имел большую
Честь по должности своей:
Не монах и не игумен,
Как-никак – архиерей.

Как обычно, думой важной
Всей душою увлечён,
Был внезапно новой хатой
Он, однако, привлечён.

Окна в хате красной краской
Порасписаны кругом,
На дверях же крупным планом
Козаки в краю родном.

Все в красивых новых шапках,
На гарцующих конях,
При оружии богатом,
С трубкой маленькой в зубах.

Перед хатою девчина,
Что пером не описать –
О такой любой мужчина
Может только лишь мечтать.

Ладна, статна и красива,
С яркой лентой в волосах,
В золочёных черевичках
И с дитятей на руках.

«А чья же это хата,
Разукрашенная так?
Кто большой в селеньи вашем
В малевании мастак?» –

Так спросил преосвященный
У молоденькой жены,
От красы неимоверной
Взор не в силах отвести.

«Кузнеца Вакулы хата,
Он её и расписал.
Про него в Диканьке нашей
Знает каждый, стар и мал.»

Прожурчала хорошайка,
Словно речки перезвон,
Иерею совершая
Уважительный поклон.

«Добре! Славная работа!
Прямо радует глаза!» –
Похвалил священник просто,
Взглядом хату обводя.

Ещё большей удостоил
Он Вакулу похвалы,
Как узнал, что тот достойно
Бремя нёс епитимьи.

Даром крылос левый в храме
Красной россыпью цветов
В яркой зелени раскрасил
Благоверный раб Христов.

Кроме этого у входа,
В церковь Божию в селе
Расписал прегадко чёрта
Он во всей его «красе»

Так премерзко и преточно
Беса он намалевал,
Что увидевший невольно
В эту сторону плевал.

А когда у баб порою
Сильно плакало дитя,
То его до чёрной рожи
Мать со строгостью несла.

«Бачь, кака ужасна бяка
Намазюкана в углу!»
И дитя сжимало сразу
Крепче мамочку свою.

Конец