Глазго плачет, Екатеринбург молчит

В Глазго горел минувшей ночью дом,
ему сто семьдесят, и люди о былом
рыдают в лентах, делят боль с огнём,
и каждый чувствует себя сиротой при нём.

А за день до того, за тыщу вёрст,
в Екатеринбурге рухнул чей-то торг и торс
истории — ковшом экскаваторным протёрт
до дыр, до пустоты, до «мы не в счёт, мы — сорт

второй, негодный, ветхий, не ОКН».
Дом Доброхотова, где врач лечил людей от стен,
от хворей, от тоски, стоял сто лет и тлен
копил, пока не вышел чей-то план, обмен

на выгоду. Торговый центр — прогресс, успех.
А стены рухнули когда-то в девятом, без помех,
при стройке первого ТЦ — и начался их грех:
суд обящал спасти, но кто-то выбрал цех

по производству экспертиз. И вот — не ОКН,
не памятник, не боль, не вздох, не стон, не звон,
а просто яма, просто пыль, просто бетон,
и тишина, и никого, и только он,

экскаватор, жуёт кирпич, жуёт века.
А в Глазго плачут. Им потеря велика.
А здесь — ни слова, ни слезы, ни ветерка,
лишь у независимых СМИ дрожит строка

о том, что снос, что был особняк, что врач, что свет.
И кто-то в конторе чертил, и вот — готов ответ:
«Мы разрешили, всё по форме, спора нет,
аварийный был, к тому ж не числился в ОКН, — бред,

но документ. И подпись есть, и мокрая печать».
И можно дальше строить, рыть, копать, молчать,
и можно ленты в телефоне пролистать, не замечать,
как за семь тысяч километров больно, невпопад

кричат шотландцы: «Наш дом! Наша плоть! Наша честь!»
А нам свою бы сохранить, да где там, не пронесть
сквозь эту стройку, сквозь прогресс, сквозь эту весть,
что дом врача — не память, а помеха, жесть,

которую убрать — и станет чисто, гладко, пусто, зря.
И две обиды — как две капли, как две ноздри,
как два крыла у птицы, что летит, горя,
но одного хватило, чтоб сгореть, а другого — чтоб, говоря

языком цифр, отчётов, справок и бумаг,
исчезнуть тихо, без следа, без «как», без «так»,
чтоб даже те, кто жил рядом, не знали, что мрак
настал, что нет угла, где врач лечил, где каждый злак

истории прорастал в кирпич, в окно, в крыльцо.
А кто-то скажет: «Ну и что? Время, лицо
меняется, прогресс не ждёт, и всё, конец, кольцо
судьбы — не вечно ничто». И будет прав. Но сердце, как слепцом

ведомое, всё ищет тот порог, тот свет в окне,
где за сто вёрст, за семь морей, в чужой стране
чужой дом жгут, и людям больно, и не мне
одному, а всем, кто видит, как на стене

висят обои счастья, как трещит кирпич,
как рушится эпоха, как бессилен клич
о помощи. А рядом, где-то там, где «сделай, выключь, тычь»,
экскаватор жрёт тот дом, что был бы чей-то дич,

добычей, памятью, гнездом, но стал — ничьим.
И двойная обида жжёт: за них — да, за ним —
за нами — нет, не жжёт, не плачет, мы молчим,
привыкли, стерпели, стерли, списали, простим.

А дождик льёт, как в старых тех стихах про лужу, про бетон,
и в Глазго мокро, и в Екатеринбурге он,
и тот же ветер носит пыль, и тот же сон
приснится городу: что дом стоит, что не снесён,

что врач выходит на крыльцо, и солнце, и трава,
и нет ни стройки, ни ковша, ни экспертиз, ни рва,
и люди помнят, кто здесь жил, и все слова
не стёрты, не сожжены, целы, как в первый раз, едва

дыша, стоят и смотрят вдаль. Но утро, свет, разрыв —
и нет стены, и нет врача, и нет, и нет, и вырван,
как зуб, как корень, как страница, как порыв,
тот дом, что был нам нужен, чтоб, глаза открыв,

увидеть: город — это мы, а не проект, не план,
не прибыль, не квадратный метр, не балаган
торговый. Но чертят снова, и экскаватор пьян
от власти, и грызёт, грызёт свой долгий стан,

и в Глазго скорбят, и нам бы скорбнуть, да где там — спим,
и двойная обида жжёт, но мы её таим,
и только в луже, под дождём, под фонарём одним,
всё отражается: тот дом, что был, и стал чужим.