Зиккурат

«§229–232. Если строитель построит человеку дом и сделает свою работу непрочно, так что построенный им дом обвалится и причинит смерть хозяину дома, то этого строителя должно убить. Если он причинит смерть сыну хозяина дома, то должно убить сына этого строителя. Если он причинит смерть рабу хозяина дома, то он должен отдать хозяину дома раба за раба. Если он погубит имущество, то он должен возместить — все, что он погубил; за то, что построил дом непрочно — так, что тот обвалился, — он должен отстроить обвалившийся дом за собственный счет».

Кодекс вавилонского царя Хаммурапи (1792–1750 годы до н. э.).

/Стелла с Кодексом была найдена близ зиккурата Этеменанки,
считавшегося жилищем бога Мардука и его жены, богини утренней зари Сарпанит./


- Аккуратней, сынок. Тут и упасть можно, и провалиться в такой темноте… Где твоя рука?.. Вот так, хорошо… Держись крепче… Куда тут идти?

- Чёрт его знает! – отозвался Палычу капризный детский голос. – Вниз надо… Наверху – люди, пап.

- Не чертыхайся! И не шуми… Слышишь что-нибудь?

- Не-а…

- Снимай штаны, делай тут.

- А бумажку? Травы-то нет.

Пал Палыч покопался в карманах и нащупал, наконец, левой, свободной рукой, среди мелочи одну бумажную тысячную купюру.

- Делай уже! Дам я тебе бумажку… Да руку не отпускай! Скатишься под откос, где тебя потом искать?

Сын в полной темноте освободился каким-то образом от штанишек и трусов, стянув их с себя одной рукой.

В храме над головой ударили в колокол и по вязкой темноте весенней ночи разнесся призывный трезвон к Пасхальному Крестному ходу.

Палычу пришлось ухватить вздрогнувшего сына покрепче, и по пожатию детской ладошки он понял, что двухчасовые детские мучения, наконец, разрешились. Можно было возвращаться к церкви, примкнув незаметно к процессии, которая медленно двигается сейчас к западному входу в храм.

Последней тысячи для такого счастливо завершённого дела жалко не было. Пока сын натягивал штаны, Палыч, держа его уже за шкирку, и сам воспользовался случаем, чтобы сбросить лишнее давление на мочевой пузырь, и уже минуты через три, пыхтя и суетясь, они присоединились к неспешным прихожанам, шествующим за хоругвями вокруг церкви…

В Христо-Рождественском храме на улице Студёновской города Липецка до утра первого мая длилась тёплая Пасхальная ночь девяносто четвёртого года прошлого века.

 ***

- Зиккурат, сынок, это не храм, не церковь, это его подножие. Такая глиняная высоченная гора, выстроенная человеческими руками на ровном месте, обязательно на просторном ровном месте, где нет других гор и возвышений, как, например, в Междуречье, чтобы его ничего от взора не заслоняло, чтобы сам зиккурат видно было издалека, а с вершины его можно было обозревать плоскую долину как можно шире, куда бы не повернулся.

Если грубо, то это такая многоугольная здоровенная башня со скворечником на вершине, к которой снизу подведены ступени, чтобы удобнее было на неё забираться. Десятки тысяч людей не одну сотню лет такие геометрически правильные горы лепили. Но глина - не камень. Горы эти развалились от солнца и дождей. Там теперь пустыня, сынок…

Для чего, спрашиваешь, столько труда впустую? А не поверишь…

Всего только для того, чтобы бить погромче в бубен на всю округу, выкрикивать заклинания, жечь на вершине зиккурата костёр, а на нём жарить мясо. То есть приносить публично жертвы богам. Считалось, что дым от костра и вкусный запах доставляют всевышним, которые сидят себе на небе, ничего не делая, и смотрят вниз на крошечных людей, главное удовольствие. А так как кушать, как обыкновенным людям, чтобы не сдохнуть, им незачем, то люди жареное ели сами, а богов кормили дымом и смрадом от священного огня. Задабривали всесильные силы природы затем, чтобы дождь пошёл на их засеянные поля. Или, наоборот, чтобы не пошёл, не смыл то, что посадили. Ну, и по всякому другому поводу: чтобы боги землетрясения вдруг не устроили, извержения вулкана, потопа или войны, например…

- И что? Кто-то в это верил? Глупость какая…

- Тысячи лет верили. И сейчас некоторые верят, сынок… Не так уж это и глупо, на самом деле… С годами, конечно, обычаи изменились. Но вот священный огонь и рукотворные башни остались. И осталась вера, что кто-то, помимо тебя самого, способен тебя накормить, если ему вознести кое-какие почести. Надо только зиккурат для этого выше всех построить и огонь на нём быстрее всех зажечь. Тогда дым от твоего костра до всевышнего первым долетит, и тебе больше всех от его щедрот достанется. Как-то так…

Пожилая женщина в газовой косынке, что шла рядом в процессии Крестного хода с Пал Палычем и его сыном, среди песнопений услышала обрывок их разговора, перекрестилась и умерила шаг, чтобы оказаться подальше от богохульников. На её место ступил бугай в клюквенном пиджаке с золотой цепью на запястье. От него пахло пивом и вяленой рыбой и совсем чуть-чуть туалетной водой «Живанши». Он полушёпотом спросил у Пал Палыча закурить, а, увидев у него в руке пачку предложенного ему «Беломора», молча отвернулся и, обнаружив в стороне ещё одну редкую в толпе непокрытую мужскую голову, устремился к ней, задевая широкими плечами некурящих мелких идущих.

- Чёрт!.. Пап, он мне на ногу наступил! - ойкнул сын. И, не притормаживая, прихрамывая, прижался плечом к рукаву Палыча.

- Идти можешь?.. Иди! – приказал ему он. – Если сразу не сильно больно, значит не перелом. А ушиб, наоборот, разминать надо, чтобы синяка не было, застоя крови. Понял? Ты подошвой успевай в воздухе в разные стороны повертеть, когда шагаешь. Ты же в кедах. Сможешь? Только не останавливайся. Кровь разгоняй. Тогда и боль забудется.

Сын, стиснув зубы, молча зашагал рядом. Ему скоро стукнет одиннадцать. Он уже знает, что становиться мужчиной не так просто. Что вот зачем-то нужно не спать целую ночь на какую-то Пасху, стоять и слушать в церкви непонятные нудные песнопения, терпеть, чтобы не обкакаться посреди службы, лезть за этим в тёмный овраг, а потом ходить по кругу для того, чтобы тебе наступали на ноги пьяные дядьки, и отец при этом не кидался им бить морду, как обычно, а заставлял идти дальше, хотя и больно, но останавливаться нельзя…

- Пап, а в этих зиккуратах, внутри, как в египетских пирамидах, могилы были?

- Не было, сынок. Одна глина! Сплошная глина в восемьдесят пять миллионов кирпичей и наверху - костёр для шашлыка, - огрызнулся Палыч, но тут же опомнился и пожал потненькую ладошку сыну: мол, ничего, потерпи, всякое случается в жизни.
 
«И зачем мы сюда припёрлись? – в очередной раз думалось ему. – Чего я тут не видел? Те же хмурые лица, что и на улице, и на заводе, и в тесном автобусе… А завтра Первое мая… День Международной солидарности трудящихся… Выходной. Праздник…»

И вспомнилось, как он в своём шахтёрском городке с отцом за руку на демонстрации ходил лет двадцать пять назад. Флаги, транспаранты огромные едва держатся в руках у взрослых от холодного ветра; бумажные цветы из промокашек, подкрашенных для яркости марганцовкой и привязанные к голым веточкам вербы тонкой блестящей медной проволокой дрожат в ладошках у детей. Зябко, но варежки никто не надевает. Потому что весна! Улыбки, слепящее солнце на всю улицу, духовой оркестр на деревянном помосте, и – начищенные гуталином до блеска туфли отца… Он даже помнит запах этого гуталина!.. А дома его ждут ситро «Дюшес» и шоколадный эклер за одиннадцать копеек из местной кулинарии, мама ему ещё вчера купила, он видел его в холодильнике…

А что ждёт его сыновей завтра? Выходной…

«Картошку, бл*дь, будем сажать. А когда ещё? Получку на заводе дадут или нет после майских, это ещё хрен его знает… А вот сколько картошки в погребе оставить, а сколько посадить, чтобы до следующей получки дожить и не брать её в долг, краснея, у старика-соседа? Как сосчитать эту проклятую картошку, и не перейти (как в прошлом году) на магазинные серые макароны, которые в семье все терпеть не могут, потому что взрослые уже сыновья и понимают, что это последний край и денег ни от кого не дождёшься, как растаявшего снега? Но считать конкретно надо… А мы тут жопу деньгами подтираем!.. Прости меня, господи…»

Пал Палыч неожиданно для себя сплюнул под ноги, и женщина в косынке, догнавшая их было, перекрестилась и вновь отстала, так и не решившись идти рядом со странной мужской парой, бубнящей каждый себе под нос полную ересь. Её место занял старший сын, догнавший их в толпе. Этот серьёзный и терпеливый тринадцатилетний подросток оставался среди чужих людей один в храме (во время их побега к оврагу с младшим) и теперь был рад встретить в ночи своих, как долгожданное спасение. Процессия остановилась на углу. Монотонно, нараспев священник зачитывал стихи из Евангелия.

- Всё нормально, пап? - спросил старший вполголоса.

- Успели, - ответил Пал Палыч.

Старший вздохнул облегчённо.

Это вынудило Палыча чуть, незаметно улыбнуться: переживает брат за брата, хорошо, что переживает. И ведь никто его этому не учил…

- А на рыбалку завтра пойдём? На карася, на Матыру. Тепло-то как! Земля подсохла. Там уже вода в старицах прогрелась, наверно. Я сам червей накопаю… - заговорил старший о своём, сокровенном.

- Картошку с утра посадим и накопаешь, - ответил Палыч серьёзно.

- Это правильно. Малой пока выспится… Я твои сапоги надену, а он – мои. И пойдём. Да?

- А мне тогда в чём идти?

- В старых. Я их в сарае нашёл. Ничего. Не сильно протекают. Я проверил… Я и удочки перебрал. Все три в порядке.

- Посмотрим ещё. Если успеем… - тихо сказал Палыч, прислушиваясь к малопонятным словам священника и стараясь попасть в такт с людьми, начинающими в какой-то момент креститься.

- Успеем! – кивнул старший и подмигнул брату, крестясь.

Брат высвободил у отца руку и неумело перекрестился вместе со всеми.

Процессия двинулась на третий, завершающий круг.

Теперь сыновья шептались между собой.

- Эти зиккураты располагались гранями точно по сторонам света, - объяснял старший, для которого Энциклопедический словарь был давно настольной книгой. – С их вершин смотрели за звёздами, луной и солнцем и шумерские жрецы делали астрономические вычисления: сколько дней в году, сколько часов в сутках. И насчитали совершенно точно ещё пять тысяч лет назад, что дней в году 365, а сутки разделили на 24 часа, а час на 60 минут. Потом собрали это всё в кучу и разделили год на 12 месяцев, а месяцы на недели. Люди до сих пор этим пользуются. Понял?

- Не понял, - честно отвечал младший. – А папа сказал, что эти горы для того, чтобы мясо на костре жарить. Бога дымом кормить.

- Ну… И для этого тоже… Но главное-то было в другом. В вычислениях. Чем выше зиккурат, тем расчёты точнее были.

- А зачем?

- Чтобы время планировать. Понимать, что завтра делать. Что – через год… Чтобы вовремя сажать и собирать урожай… Вот время сегодня пришло, и Христос воскрес, а завтра время придёт, чтобы картошку сажать. А, как посадим, на Матыру на рыбалку пойдём, карасей наловим и нажарим вечером.

- Караси костлявые… - поморщился младший. – Лучше мяса на костре пожарить. Слепить зиккурат, самим пожрать и заодно денег у бога попросить. Дым же бесплатный.

- У тебя губа не дура! Зиккурат слепить… Слышал, пап? Он шашлыков хочет, а не на рыбалку!

- Если хочет, значит получит! – скрипнул зубами Палыч. – Будет вам завтра и рыбалка, и шашлыки! Помолчите, немного уже осталось… Послушайте, как поют… Где вы ещё такое услышите?

И неслось над храмом гармоничное и вечное:

- «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!»

И мальчики шевелили губами, думая каждый о своём.

***

Картошку посадили к обеду со старшим, вдвоём, пока младший спал не раздетым на старом диване, напившись горячего чаю с гренками. Пал Палыч придумал как пожарить куски батона на подсолнечном масле и посыпать их потом сахаром. Пацаны умяли белый хлеб весело, за пять минут.

Старший собирал снасти в сарае, копал на компостной яме красных червей на рыбалку.

Оставшиеся после посадки, как ни странно, лишними, но вообще-то ненужные и несъедобные полтора ведра проросших семян Пал Палыч занёс соседу, Фёдоровичу, у которого больше половины огорода стояло нетронутой по непонятной причине. То ли лень было старику что-то сажать, то ли сил не доставало.

Однако, поставив вёдра и постучав ему в дверь на крыльце, Палыч застал Фёдоровича в одних сатиновых трусах, пьяненького и весёлого, как никогда.

- Пашутка! Заходи! Христос Воскрес! – обрадовался старик, отворяя дверь настежь.

- Воистину Воскрес!

Они поцеловались. От Федоровича несло сивухой и домашними котлетами.

- Ну вот! А я-то уж думал сам к тебе идти. Дожил! Чокнуться не с кем на Пасху! – старик проковылял, не оборачиваясь, внутрь дома, завернул на кухню, пошлёпывая себя рукой на ходу по потной лысине. (Такая странная привычка выработалась у него как знак отличного настроения, будто только что снял с себя после смены каску на коксохиме, где проработал не полных двадцать лет «дверевым».) – Проходи, проходи… А то я гляжу в окошко: картошку сажают, голуби мои. Безбожники! Кто ж в такой день дела делает? Да и Первое мая ещё! Грех-то какой!

Палыч поставил вёдра на пол у кухонного стола, накрытого клеёнкой. На столе красовалась початая бутылка и сковородка с чем-то жареным. Надкушенный солёный огурец, наткнутый на алюминиевую вилку, стоял перпендикулярно столешнице возле пустой рюмки. Из буфета здесь же была вынута Фёдоровичем и вторая, и обе рюмки немедленно наполнены жидкостью явно не казённого происхождения.

Деваться было некуда.

Выпили.

Палыч закусил огурцом с его нетронутой стороны и сразу перешёл к делу.

- У меня вот семена остались. Сорт «Метеор». На всё идет: и на жарёху, и на пюрешку, и в суп. Ранняя картошка. Вкусная. Испытанная. Ведро с двух кустов даёт. Возьмёшь?

- Отчего не взять? Возьму! – сразу согласился лукавый Федорович и сел, придвигая и Палычу табуретку. – Садись! Давай сразу ещё по одной? А? За День солидарности трудящихся, ядрён их батон!

Палыч присаживаться не стал. Замялся на месте. Забубнил:

- Спасибо, в другой раз… Я у тебя… Это… Денег хотел занять… Шашлыки обещал ребятам. На рыбалку сейчас идём. На Матыру. Я бы там по дороге на рынке мясца взял и на природе бы пожарили… Погода хорошая, что дома сидеть?.. Мы бы и тебе карасей принесли… Да и картошка вот… А если не хочешь… Я с получки верну. Честно… Не как в прошлый раз…

Федорович нахмурился, упёрся кулаками в колени, встал и подошёл к холодильнику. Открыв дверцу в набитой мясом морозилке, он вырвал из неё ещё свежий килограммовый кусок вырезки и бросил его с громким шлепком на клеёнку стола.

- Бери, трудящийся! Скажи спасибо Гальке, как встретишь. Она вчера наши ваучеры на базар отнесла. Вот мы сколько теперь с дочерью у новой власти стоим! Себе и отцу мяса купила на разговенье. Котлет наделала… А я к Михайловне за бутылкой сходил… И шабаш всей ваучеризации!

Он налил ещё по рюмке.

- Пей, пролетарий! Объединяйся! Не брезгуй стариком!

Палычу пришлось выпить и вторую, закусив остатком огурца. По третьей выпили уже под остывшие котлеты, разжёвывая которые Палыч чувствовал себя последним подлецом перед сыновьями. Они же, голодные, унюхают от него этот запах и… сделают, ****ь, правильные выводы. Ох, сделают!..

После третьей сторговались, что Палыч в обмен за мясо предоставляет Федоровичу сыновей на посадку этой элитной картошки старику в огород, да на сковородке карасей с хорошего улова. Деньги в торге принципиально не участвовали. Уходя, Палыч попросил у Федоровича пару сухих лавровых листиков. Так, пожевать, чтоб не сильно сивухой от него на рыбалке несло…

Проходя мимо его забора с удочками через полчаса, Пал Палыч уже слышал из окна надсаженный голос:

- «Человек труда - хозяин страны!»
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
«Власть — Советам!»
«Мир - народам!»
«Землю — крестьянам!»
«Да здравствует мировая революция!»
«Да здравствует Первое мая!»
«Ускорим строительство коммунизма!»

***

А в пойме Матыры пели уже на ярко зелёных, подтопленных разливом лугах кое-какие писклявые мелкие птички, летали туда-сюда беззаботные жёлтые бабочки и ленивые, огромные, но редкие шмели. Весной пахло остро и плотно, будто из закупоренного тучами пространства, наконец, выбило солнцем невидимую пробку, и недоброженное сусло жизни хлынуло через край из земли наружу, захватывая из самого дна всё хорошее, что под руку попадётся.

Младший ехал на плечах у Пал Палыча, потому что сапоги старшего оказались ему велики, а в кедах по воде пройти было нельзя. Старший прокладывал путь среди прошлогодней и новой осоки впереди отца, стараясь нащупать в новых сапогах твёрдую дорогу. Старые сапоги Палыча хлюпали вслед за сыном, не подавая внешне виду, что уже полны изнутри, а сам Палыч молча ждал выхода на сухой пригорок, чтобы вылить из них воду и продолжить движение к желанной старице, заросшей камышом заводи, с голодными, как и рыбаки, карасями.

Миновав километра три, мокрые по пояс, они достигли цели. Расположились на высоком сухом месте, развели костёр, разулись, разделись, чтобы высушить под солнцем и огнём одежду, закинули удочки и приступили к приготовлению пасхальной трапезы.

У них всё было с собой.

Фляжка с водой, полбатона, три крашеных яйца, банка сгущенки (для детей) и пачка «Беломора» (для отца).

И соль была в одном спичечном коробке, и перец – в другом, и головка лука, и шампуры с кольцами на концах, и хороший нож, которым можно было сухого камыша накосить, и от старой ветлы веток настрогать на дрова, и мясо нарезать.

Любой из них мог развести правильный огонь. И расположить на нужной высоте шампуры над готовыми углями на рагульках из ивы. И вовремя докрутить поджаристые кусочки в правильное положение над жаровней.

И карась начал клевать у всех сразу после обеда.

И закончил вовремя к вечеру, понимая, что больше двух сковородок (одна – Фёдоровичу!) уставшим рыбакам не потребуется сегодня.

Наелась рыбка как раз тогда, когда все у костра и уснули.

Живые спали.

Только костёр не унимался, вознося жертвенный ароматный дым к небесным хозяевам человеческих душ с вершины выстроенного для богов крошечного зиккурата. Куда? Конечно, точно перпендикулярно плоской Земле – строго вверх, в безветрие, к параллельно плоскому небу, в идеальном геометрическом соответствии сторонам света, звёздам и солнцу, которое воскреснет завтра, как и тот, что воскресает каждую весну, «смертию смерть поправ».
   
Христос воскресе, дорогие!
Спите спокойно. Вам ещё столько всего придётся построить в этой жизни…