Недошедшее

Экспромты, начиная с июня 2025 г.

XXX

Чтоб соответствовать судьбе
в плену двухкомнатной вторички,
моя забота о тебе
приобрела черты привычки.

Как жить, из моря одиссей
и капли выжать не надеясь,
когда эссенция страстей –
простая будничная серость?

В окне над городом рябой
зари не требуют обои
исправно жертвовать собой,
вдыхать в истлевшее живое.

Но бытию наперекор,
чтоб мысль о чувстве волновала,
живет под кожей до сих пор
дух невъе*енного накала.

Им безусловно дорожа,
так словно подлинником счастья,
о страсти кончиком ножа
пишу на плоскости запястья.


XXX

Я глядел на тебя, молодая… Бутылка ликёра
со стола улетев, вдруг порочный разрезала круг –
чтоб ослеп от любви обладатель бесстыжего взора,
замыкаясь на горле дрожащей цепочкою рук.

Он, увы, не ослеп, но прозрев, так ладони разрезал
о разбитый Грааль, что рубинами стали понты.
Мы забыли столы, спинки мягких просиженных кресел…
Я смотрел на тебя. И на кровь молодецкую – ты.

Хочешь впиться зубами? Что ж, пей. Это больно, но – просто!
За любовь без границ! Но, однако, в любви без границ
тварь живая принять норовит кровожадного монстра –
так пьянят её жала мучителей и кровопийц.

Я смотрел на тебя, молодая душа борзописца.
Кто б сказал, что без тела душа – беспросветный Аид?
Если бьётся так сердце, как прочему остановиться, –
и тому, кто дровишки несёт? И тому, кто горит?

XXX

Обнажённая рать дерев
обошла, оббежала кров,
окружила амбар и хлев,
отразилась в глазах коров.

Чуть поодаль, в орде кустов,
не жалея уставших рук,
тени пальчиками крестов
смерть разбрызгивает вокруг.

Хоть река провела черту
между кладбищем и селом,
смерть находит свою чету,
входит в бани, скупает лом,

носит в сердце живом иглу,
ездит в город – купить вина…
Там валяется на полу,
где красуется пыль одна.

Лист на ветке, ведь явь сама –
только смерти рекламный щит,
взгляд навряд ли мой от клейма
раскалённого отличит.

Под рукой, хоть и против речь
мысли ясной, как дважды два,
превращаются в камень с плеч
жизнью сказанные слова.


XXX

Всё так просто, когда Аполлон Аполлонович видит прямую,
жизнь становится проще, не вся, но какая настала;
говорит он тогда, дескать, праздно судьбу я свою именую
коридорной системой тоски, лабиринтом Дедала,

и, должно быть, напрасно пустился в бега, дальше Мги, дальше мысли
этот мир, не считаясь с дорогой к тебе напрямик, ведь
в коридорной системе души для тебя есть бутылочка виски,
хоть, вполне вероятно, что нам не захочется выпить.

И покуда отец не узнал о предательстве русского сына,
пусть прямая дорога дает непреложных четыре,
пусть, рождаясь посредством любви, появляется чёртова сила
жить на тверди земной да бряцать на волнующей лире.

…громко ёкают, бьются внутри, разрываясь, огромные бомбы,
и снаружи они ж – учат мир быть кровавою сценой.
Аполлон Аполлонович в сане достаточной важной особы,
ибо ночь на дворе, раздвигает кулисы вселенной.

Вот уходит во тьму, говоря, дескать, жизнь я теряю, подругу,
а в душе словно стены снесли… не схожу ли с ума я? –
Аполлон Аполлонович, жизнь – это то, что несётся по кругу…
Аполлон Аполлонович, смерть эта ваша прямая.

XXX

Покуда ты рядом, не сделаться точке жирней,
не сладить молчанью с назойливой мухою лета;
поскольку со мной ты, чертовка, жизнь в свите теней
должна быть разбита могучими копьями света,

недаром Пандора свой вносит проклятый ларец,
да муза не помнит покоя от кличей победных.
Поскольку ты рядом, бытовку мою во дворец
амуры взялись превратить. Благоденствуй, адепт их!

Я вижу, ты рвёшься к насилию северных зим,
в забывшую слово "ремонт" глубь старинных избёнок,
спешишь как жена декабриста за роком своим
ступать, поелику срок жизни изгоя недолог.

Себя он погубит, мечту уводя за собой,
да счастлива ты пребывать в постоянной тревоге,
а сердце считать безусловно горящей избой.
Иду открывать. Ты не любишь стоять на пороге.

Когда ж в облаках затеряется путника след,
и он позабудет любовь, путь, заснеженный город,
чертовку свою навсегда, белый чествуя свет,
Пандора свой ларчик откроет. Свой ларчик откроет.


НА ЗЛОБУ НОЧИ


Хоть речь о злобе дня и льётся целый век
с трибун, в очередях, из разомлевших саун,
я там, сейчас живу, где не был убран снег,
там, где, благодаря весне, растает сам он.

я там, сейчас гребу, где служат вёсла ног
всем вопреки моим ушибам-переломам.
Над розой травмы ночь. Ночь злобы. Лунный рог.
Над розой раны ночь грустит по миллионам.

Мне говорит – лети, – подкожный домосед;
мол, говорит, весь мир – одна тоска оленья,
когда ни встряски в нём, ни приключенья нет,
хоть каждый мой полёт был признаком паденья.

И пусть не убран снег. Он дарит розы нам,
на белизну палат больничных обрекая.
– Покинь сей край! – сказал подкожный Оссиан,
хотя и знал о том, что я дошёл до края.




СНЕГОВИК

Раннее солнце
согреет планету,
ибо польётся
по белому свету...

длани простёрла
небесная сила:
стуже на горло
весна наступила.

Там, где одну мы
жизнь знали в потёмках,
видятся руны
на веточках тонких

Чадо из снега
в плену беззаконья
из человека
распалось на комья.

Новое строит
весна, не халтуря...
мучает город
магнитная буря.

Жизнь молодая
свой пишет артхаус…
как холода, я
в минувшем останусь.


XXX


Ныне я гибну в пучине
выпивки, дыма, агрессии, –
дабы к себе приучиться
в новой неведомой версии;

хоть как простой кровопийца
сосуществую со всеми я,
в график житухи стремится
время вносить изменения.

Грёзы, как светлая сила,
быть норовят шестикрылыми…
праздно ко мне подходила
ты со своими мерилами.

Дар был предложенный сладок –
тот, каковым пренебрёг, увы…
в сердце гуляет осадок,
словно в похлёбке гороховой.

Золотце, я не с тобой, но,
вижу, похеривший залежи,
что за неделей запойной
следует ровно такая же, –

грёзы ж сию лихорадку
славят, поскольку на грани я...
впрочем, такому упадку
нет вообще оправдания.

XXX

Поскольку не приедешь на завод
по производству слова после слова,
стать частью одиночества готова
мечта с тобою встретиться вот-вот.

Хоть пользуется спросом инвентарь
в ключе неукоснительно рабочем,
весь мир сегодня выглядит не очень,
но продолжает действовать, как встарь:

несётся он куда-то наугад
космической деталью карусели,
на каковой, забыв о менестреле,
ты новый посещаешь комбинат.

Кичливых слов кипящая смола
рабочего окатывает слепо, –
мешая данность с вымыслом, Евтерпа
мне варево своё преподнесла.

Поскольку мы с иллюзией близки,
ты, красть земное счастье мастерица,
показываешь мне, как становиться
изделием из боли и тоски.


ЗАМЕТКА

Тем вечером, заметка путевая,
к заветному намыливаясь мясу,
автобус пасть зловеще раскрывая,
как фарш, глотал живую биомассу.

Тем вечером, рассказ предельно грустный,
я тщетно ждал её, искал напрасно,
затем и изучили наизусть мы
раздельно декорации пространства.

Тем вечером, поэзия нагая,
желая встречи с раем непорочным,
ломал персты, любовь подстерегая
у всех подъездов, парков и обочин.

Уведомляла в сумерках подкожных,
о сбое пульса рваного кручина:
я ждал её, как взбалмошный художник,
хотел её безумно, как мужчина...

Но ночь, глаза вселенной раскрывая,
сошла в мой ад, затем-то за плечами
моя любовь, заметка путевая,
оставила надежды и печали.

XXX

…когда тебя к сырой земле прижмёт
рука, принадлежащая судьбе, не
вставай, прикинься мёртвым, в шевиот
куста впиваясь взглядом… к перемене
готовь себя серьёзной, в красоте
воспоминаний вольных утопая…
Пусть бог, который прячется в кусте,
тебя коснётся речью краснобая.

Слетятся роем ангелы забрать
искомое в надмирные полати,
но будешь ты – не мёртв.
– Святая рать, –
произнесёшь, –
ты, кажется, некстати!
…но грянет гром! разверзнется земля!
Не по душе бессмертным шутка эта!
И будешь ты лежать и гнить, внемля
словам шизофренического бреда,

но – лучше основательно гортань
забей червивым дёрном, промолчи и
потешься вволю, – дабы вовсе дань
они свою сто лет не получили…
ведь это много - целая душа,
во имя каковой сопротивляться
судьбе и смерти волен ты, греша,
ведь если бы не время (и пространство),

имел бы ты возможность отыскать
родную гавань, светлый парадиз, но
глодает Хронос дочь, сестру и мать,
родные переваривает жизни,
прижав к земле свидетеля своей
ручищею… но, видимо, так надо,
чтоб смертный лобызал на склоне дней
мордашку абсолютного распада.


XXX

Тут был, как помню, сад зелёный,
да ныне пыль в глаза летит;
растёт разъевшейся промзоны
совсем недетский аппетит.

Ветвей покачивался хаос
на фоне пылких наших чувств:
мы здесь гуляли, опасаясь
руками рук, устами уст.

Мы опасались, а на деле,
топча пестреющую пядь,
хотели жить, любить хотели,
хотели этим рисковать.

Мы проникали в сад с рассветом
как первозданная чета,
хоть есть возможность, что об этом
сам бог не ведал ни черта.

Осознаю, на мир взирая,
что новых веяньем времён
страна потерянного рая
была закатана в бетон.

И только боль, как прежде, близко...
гребу с ней прочь от наших встреч,
пыль неоправданного риска
железно стряхивая с плеч.

XXX

Поскольку, Муза, стоило уйти
ещё вчера – на фоне яркой сферы
забыто однодрочество в сети
во имя одиночества без меры.

Теперь, когда за окнами восход,
а на душе – волнения заката,
я осознал, как мне не достаёт
того, что было истиной когда-то…

нальем вина, закурим делово,
как потаскуху, щупая реальность…
в ней ничего, Евтерпа, твоего
и моего в помине не осталось.

Узнай, меня воссев насупротив,
что жизнь, в которой пламя развела ты,
семь пятниц пережив и проводив,
приобрела черты робинзонады.

Там, где мечту спешу захоронить
в гробах стихов, а в бар вхожу, как в церковь,
сюжетная прослеживаться нить
отказывается на сто процентов.

Но я пишу ту повесть, в каковой
порядок вносит счастье, деву, пиво...
но я пишу о радости живой, –
о том, что существует перспектива,

но в этой сказке, знаешь, как в рубцах
действительность рассвет встречая, всё же
грустит о правде, а – не о певцах,
поскольку, Муза, истина дороже.

XXX

Избегать бы тебе, Олоферн,
отдающихся цац;
у кого нет царя в голове,
тот, выходит, и царь.

Там, где всё суетою сует
стало, сядь, отдышись –
пусть на мир проливаемый свет
превращается в жизнь.

Уходи от невиданных див,
неоткытых светил...
В их толпу затесалась Юдифь,
ангел мщенья, зоил;

в их ораве царевен дракон
поджидает, как тать...
Олоферн, знай, тебя тюфяком
сон потребует стать.

Ты расслабился, думая, мол,
в мире правда одна,
что тому, кто воссел на престол
и послужит она,

но и впрямь не откроется две
согласившимся с тем...
Лучше быть без царя в голове,
чем без оной совсем.

XXX

Напиток счастья сладок,
пьёшь слепо, пылко, прытко, –
как жаль, что есть осадок
у каждого напитка.

Спасенье от забав, от
их пшика отыщу сам:
жизнь варево разбавит
однажды горьким чувством.

Страсть, знаю, поутихнет,
пленит покой олений...
предела у одних нет
глубоких сожалений.

Они всегда приходят,
как признаки болезни;
бросают в жар и холод
их проклятые песни.

Но нынче прыти, пыла
внутри переизбыток;
сладчайший разделила
со мной ты напиток.


МОНАХИНЯ

Жизнь моя монастырская – стул, оконце, стена;
каждый вечер за вышивкой коротаю одна;
не ищу ни замужества, ни толпы женихов,
да и в ком есть желание мой тревожить альков?

За Священным Писанием жизнь проходит моя…
День сегодня особенный – едет в наши края
сам епископ, сказали мне, взор бросая горе…
Беготня несусветная нынче в монастыре.

Приготовься! – настойчиво сёстры мне говорят, –
к встрече с тем, кто воистину непорочен и свят,
сами ж рдеют и крестятся, смертной плотью дрожа…
заменяет румянец им средство для визажа.

За водою отправили в монастырском лесу,
пруд в нём неба весеннего отражает красу,
но когда перед зеркалом я предстану пруда,
разве что-то знакомое в нём увижу тогда?

Незнакомая девушка. Полный горечи взор.
Не смогу поздороваться, завести разговор.
Отвернётся, несчастная, точно зверь от огня,
и дорогою собственной прочь уйдёт от меня.

Чужд закат мой, конечно же, ранней нынче заре;
быть со мною не хочется зазеркальной сестре:
нужен воздух ей, ветер, да принц на белом коне...
жизнь нужна полноценная той моей стороне.

Мне пора, получается, сам епископ вблизи –
всё такому подай, подлей, расскажи, принеси…
Тенью маленькой чувствуя силу тени большой,
не на встречу отправлюсь я, – на прощанье с душой.


XXX

Как разрушат мой дом
грязевые потоки –
взглядом, криком, письмом
сообщали пророки,
но, на вид не здоров,
рок не трогал домишек,
языками костров
лобызая вопивших.

Что ко мне вековать
не приедешь с вещами,
обступая кровать,
сны зловеще вещали,
только в их неземной
правде не было прока,
вот же - рядом со мной
ты вздыхаешь глубоко.

Да и я в госпожу
Грёзу веровал слепо, –
представлял как сражу
враз дракона, но небо
захватила, летя,
разве только тетеря....
Отпустило дитя
легендарного зверя.

Так и хочется спеть:
"ночь, луна, одиноко".
Знаешь, некогда ведь
и помыслить не мог я,
что уйду от сохи,
беспричинно бушуя,
что однажды стихи
о тебе напишу я.

ХХХ

Еду, словно в небыль,
в дальнее село;
жизнь в осеннем небе
встала на крыло.

Запивая сочень
сладкий молоком,
золото обочин
вижу за окном.

По купе соседка
вся навеселе;
белая салфетка
пляшет на столе.

Скоро я приеду
к тихому пруду,
мирную беседу
с музой заведу.

Там, где с бездорожьем
слился небосвод,
на душе возможен
болдинский налёт.

Подарила в сказку
Ариадна нить;
на глазах повязку
нужно заменить.

Хоть и виден в сером
небе пармезан,
я давно не верю
собственным глазам.

ХХХ

Дом. Сообщество стен.
Пыль на глади стола.
Ты приехала с тем,
что в дорогу взяла.

Ты заехала в дом
стен, дивана, окна;
ты не знала о том,
что не будешь одна:

стол под взором чужим
отшатнулся, как пёс,
словно резко над ним
кто-то руку занёс;

только волей судьбы
внутрь направила взор –
встала пыль на дыбы,
вжался глубже ковёр,

поприжалась к стеклу
рук зелёная рать...
тени в каждом углу
стали в прятки играть.

Как взошла на паркет,
в светлый кухонный зал,
всякий в мире предмет
быть собой перестал.

Дабы только одна
ты была каждый миг,
за спиною стена
прикусила язык.

Так вошла ты в чертог
стен, порталов, зеркал,
что у люстры комок
живо в горле застрял.


ПЯТЫЙ ДЕНЬ

Потому что налито в стакане,
о тебе – а меня развезло! –
мыслей, словно народу в Ухане,
невозможно представить число.

Пятый день приближаюсь в запое
я к вершинам сего ремесла,
ибо ты от меня голубое
небо в грустных глазах унесла.

Перед жутким оскалом Евтерпы,
дабы с новой смириться тропой,
разгибаю железные скрепы
пятый день между мной и тобой.

Без тебя превращается в пустошь
всё на свете согласно судьбе...
Жизнь, которую в поле отпустишь,
не вернётся сама по себе,

не вернётся остаться, разуться,
улыбнуться печали вразрез.
Пятый день постигаю искусство
жизни после изгнанья с небес.

ХХХ

Снится в реки твоих очей
заглянувшему качка струга;
мы, несвязанные ничем,
крепко держимся друг за друга.

К суше в обществе неземном
я пока что не собираюсь:
потрясающим стала сном
удручающая реальность.

Впору взяться за вёсла. Пусть
грёзы любят стезю разгула, -
только страшно, что оглянусь,
а тебя будто ветром сдуло.

Несмотря на покой окрест,
на улыбку моей богини,
силы потусторонних мест
явно делают нас другими.

Оглянулся... ан тень легла
в тот, где ты пребывала угол...
присмотрелся - в реке тела
человекообразных кукол.

Там, где счастье уходит от
мира, чувствуя перспективу,
будет струг мой идти вперёд
по пластмассовому заливу.

Вместе в реках твоих очей
кровь лернейская, слёзы чёрта...
стала данность моя ничем,
а ведь это уже хоть что-то.

ХХХ

...что-нибудь пообещать вам, Луиза-Элиза?
пристань качается, пляшет и липнет железкой
к заднице Леты, летят пожелтевшие листья,
клены осенние кровью взыграли лернейской...

полчище снов поджидает уставших во мраке
жить, вековать, зря ль отчетливо правды видны нам?
зря ль над руинами нашей несчастной Итаки
вальдшнеп в полёте становится хлебом единым?

Силы авось подкопив, раздаёт, как туманы,
страннику-путнику, барду, царям, купидонам...
пристань качается; жадно Марии-Татьяны
тянутся дудочки губ к шоколадным Алёнам.

Нашего прошлого, с грубым лицом конвоира,
в Лете, Марина-Ирина, оставил всю пыль я.
Вести о жизни разносятся птицами мира;
счастье свои расправляет широкие крылья....

Летой кораблик плывет, вижу кока с котлетой,
карту родимой страны на просторах америк...
видимо, пообещаю десницей воздетой,
не возвращаться к любви на приветливый берег.

ХХХ

Послушайте, прекрасная маркиза,
разжалованный в гостя фаворит
не бросился в огонь, хоть и божился,
что в пламени отчаянья сгорит…

Он убеждал на дёрне парадиза,
что более не сблизится ни с кем,
замрёт, как театральная актриса,
как за витриной тусклый манекен.

Не ждёте вы ни музыки, ни танца,
внимая красноречью тишины,
так словно стать какого-то романса
старинного героями должны.

Он обещал. Но что? И в чём он клялся,
согласно силам избранной узды?
Не к вам летят сквозь время и пространство
осколки не подаренной звезды.

Но что с того? Когда-то будто волны
терзали вы земные берега…
Он был Энеем, но не без Дидоны…
Он – башней был. Вы – светом маяка.

Оставлены балы, суды, понтоны…
Друг другу говорите: «се ля ви»…
Но мысли... мысли тихо, как вороны,
обгладывают косточки любви.


ХХХ

Речку нещадно бьёт
плетью луна-калигула;
траченый шевиот
ночь на себя накинула.

Только всё было так
горестно ни века ли, а?
темень, как саркофаг?
мысли, как вакханалия?

Звёзды роняют свет,
видимо, полоротые.
Сколько, забвенье, лет
я на тебя работаю!

В третью житухи треть
взором впиваюсь, охая...
манит бродягу смерть,
словно звезда далёкая.

Память, блуждать охоч,
в прошлом, топчу бесследно я:
в ней, несмотря на ночь,
песня любви рассветная.

ХХХ

Дымлю на мутный Рубикон
стекла оконного, паскуда,
покуда листья на балкон
приносит ветер ниоткуда.

Вновь новой жизни вопреки,
как часть её материала,
уходят белые витки
от бытия куда попало.

И пусть их жизни в аккурат
ветра архангельские сдули,
куда глаза мои глядят –
я не глажу, предавшись думе.

Я, чую, стал припоминать
о чем-то важном ненароком, –
возможно ль женщина опять
ушла в составе одиноком?

Примера жалкое враньё
в муке катая дня господня,
я знаю – не было её:
позавчера, вчера, сегодня.

Да, что-то всё-таки уйти
ушло из рук моих песком, но,
в честь продолжения пути,
ползком, утайкой, незаконно…

А что исчезло, – не пойму,
как доведённый до предела…
возможно просто одному
существовать осточертело.

ХХХ

Коли грустишь одна ты,
попросту напиши мне, –
чтоб оживали правды
голые и смешные.

Пусть на бумажной харе
слов проступает феня;
быстрое, как Феррари,
сердце замрёт на время.

…данность непоправима:
тянутся будни, серы;
жизнь над ничем, вестимо,
вкалывает сверх меры.

Тихо в плену пространства
где-то во тьме прихожей;
проще с тобой расстаться,
нежели – с кислой рожей.

…вновь призвала к порядку
сердце тоска-царица…
что ж, не берёшь тетрадку
горечью поделиться?

Пусть же вбегут смешные
речи в юдоли наши…
правды твои нужны мне
даже с оттенком фальши.


ХХХ

Там, где серый камень –
жирной точки знак,
тишина руками
гладит известняк.

Хоть судьбе не верим,
утверждает рок,
что за камнем серым
никаких дорог.

Мне твою, забава,
хочется пресечь
о пути направо
и налево речь,

но за камнем, знаешь,
должен быть Кощей,
ибо смерть одна лишь –
мера всех вещей.

Мы идём с веками
пустошью, леском;
даже серый камень
должен стать песком.

И во мне, подруга,
чувствуется, ты
общего недуга
видела черты.

Ты-то знаешь точно,
веруя в слова,
что за жирной точкой –
новая глава.