У аппарата

Итак, ты включаешь звук. Чёрный аппарат
пластиком ловит эфир, где, как в поле, пусто.
Гудки уползают вдаль, словно поезда,
и остывает в динамике голос хрусткий.
Вместо «алло» — тишина. Вместо ответа — стук
собственной крови, заложенной в перепонки.
Город глядит в окно, превращаясь в звук,
в ветер, несущий обрывки чужой позёмки.

Вещь хороша тем, что можно прервать контакт,
лёжа на простыне, как в пустыне голой,
слушать, как за стеной повторяют свой старый акт
водопроводные трубы и радиола.
Номер набирает рука, но не достаёт
пальцем до сути, скользя по кругам наборным.
Слово, застряв в проводах, превращается в лёд,
падает в снег, оставаясь узором чёрным.

В сущности, это лишь способ продлить обман,
слышать чужое дыханье сквозь шум вулкана.
В трубке гудит океан, уходя за туман, где-то там
тонет вокал, исчезая за гранью стакана.
Так пахнет временем: смесью пыльцы и смол,
пластмассой, нагретой ладонью и синим током.
Только один раз, когда ты набрал и умолк,
стало понятно, что он-то и не был далёко.

Что провода — это просто спирали зла,
путь, по которому голос спешит обратно,
чтобы в мембране, где музыка вечно спала,
вспыхнуть и сгинуть, как свет в руке, вероятно.
Вечер на проводе. Снег залепляет глаз.
Лучше молчать, чем твердить в пустоту панихиду.
Чёрный гудок, как разлуки последний бас,
гулко врастает в висок, превращаясь в Атлантиду.