Время белой сирени

ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 10.

Год миновал с тех пор, как отшумели обе свадьбы. Время, обычно быстрое, как вода в реке, для Снежаны тянулось вязко. Она считала луны, следила за своим телом, прислушивалась к малейшим изменениям, и каждый раз наступавшая кровь становилась ударом, от которого темнело в глазах. Она хотела ребёнка. Не просто хотела — жаждала. Это было не только желание женского сердца, но и вопрос положения и власти. Ребёнок от Арнвальда скрепил бы союз Волкоговоров и Детей Северного Света надёжнее любых клятв. Ребёнок дал бы ей, Снежане, ту опору, без которой она чувствовала себя зыбко, как на болоте. Ребёнок стал бы доказательством, что этот брак не пустоцвет, что он имеет смысл и будущее. Но луны сменяли друг друга, а живот её оставался плоским, как у девицы. Арнвальд был с ней неизменно ровен. Не груб, не холоден, но и не горяч. Исполнял супружеский долг с той же отстранённой тщательностью. А она, Снежана, чувствовала эту пустоту каждой клеткой своего пышного тела, и от этого внутри разгоралось пламя, которое она пыталась задушить гордостью. Но гордость плохое топливо для семейного очага.
Сначала на это не обращали внимания. Женщины в доме говорили: «Не спеши, молодая ещё», — и смеялись, подливая ей мёда. Но время шло. Весна сменила лето, лето — осень, а потом снова пришла зима. И шёпот в тереме стал другим. Теперь говорили тише. Снежана это чувствовала. Она была красивой, высокой, румяной, с густыми темно-русыми косами. Но теперь эта красота стала напряжённой, словно натянутой струной. Взгляд её всё чаще метался, губы сжимались, когда она замечала чужие разговоры. Однажды, она попросила ворожею, которую привезла с собой к Волкогорам, помочь ей, но та отказалась, будто знала какую-то тайну. И раскрыть эту тайну тоже отказалась, тогда разгневанная Снежана  приказала запереть ее под замок в темницу, и содержать, как содержат преступников и пленников. Ворожея с благодарностью приняла свою участь.
Когда желанное так и не случалось, Снежана дала поручение одной из верных девок, найти другую ворожею. Посильней и посговорчивей. И та нашла. Тайно, отослав прислугу, накинув тёмный плащ, Снежана пробралась на окраину селения, где в покосившейся избе жила старая Бояна — ворожея, которой приписывали и знахарство, и связь с тёмными силами.
Бояна встретила её без удивления. Старуха сидела у очага, помешивая варево в закопчённом горшке, и даже не обернулась на скрип двери.
— Садись, дочка, — прошамкала она беззубым ртом. — Давно тебя жду.
Снежана вздрогнула, но села на лавку, стараясь сохранить остатки достоинства.
— Ты знаешь, зачем я?
— Знаю, — старуха повернулась, и в полумраке блеснули её глаза — удивительно молодые, живые, совсем не старушечьи. — О дитЯтке печалишься. О наследнике для мужа своего. О том, что пусто в твоём лоне, хоть и стараешься.
Снежана стиснула зубы от такого прямого разговора, но сдержалась.
— Помоги, Бояна. Травы дай, заговор скажи. Я заплачу, сколько скажешь.
Старуха усмехнулась, и в этой усмешке не было доброты.
— Травы? Заговоры? Дочка, глупая ты, хоть и статная. Не в травах дело.
— А в чём? — голос Снежаны дрогнул.
Бояна поднялась с лавки, подошла ближе, и Снежана почувствовала запах сухой травы, земли и старости.
— Боги, дочка, не дураки. Они детей дают не за красивые глаза и не за богатые дары. Не за союзы Родов и не за власть. Детей они дают только по большой любви. Где любовь — там и плод. А где расчёт и холод — там пустота. Ты мужа своего любишь?
Снежана открыла рот, и закрыла. Любит ли она Арнвальда? Она привыкла к нему, она хотела его как мужчину, она гордилась, что он её муж. Но любовь? Та самая, о которой поют песни и плачут по ночам? Нет. Этого не было.
— А он тебя? — продолжала старуха, и её глаза впивались в лицо Снежаны, как иглы. — Любит ли он тебя так, чтоб душу вынуть?
Старая женщина долго молчала. Она перебирала травы, шептала какие-то слова, бросала в огонь зёрна и смотрела, как они трещат. Наконец, она подняла глаза.
— Ты здорова, — сказала она спокойно.
Снежана резко выпрямилась.
— Тогда почему?
Ворожея не сразу ответила. Она долго смотрела на пламя.
— Иногда тело может. Но душа не открывает двери.
— Что это значит? — резко спросила Снежана.
— Боги дают детей не всякой постели, — тихо сказала старуха. — Они дают их там, где есть большая любовь. Где сердца тянутся друг к другу, как земля к дождю.
Снежана побледнела.
— Ты хочешь сказать… — её голос задрожал, — что мой муж меня не любит?
Ворожея медленно покачала головой.
— Я сказала то, что сказали мне знаки.
Снежана вскочила.
— Ложь! — выкрикнула она. — Он мой муж! Он делит со мной постель! Он обязан дать мне сына!
Старая женщина лишь вздохнула.
— Обязанность и любовь — разные дороги, девочка.
Но Снежана уже не слушала. Она резко распахнула дверь и вышла в холодный вечер.
Когда она вернулась домой, в груди её кипела ярость.
Арнвальд был во дворе. Он чистил меч, сидя на лавке у стены. Лицо его было спокойным, как всегда в последние месяцы, слишком спокойным.
Снежана остановилась перед ним.
— Я была у ворожеи.
Арнвальд поднял глаза.
— И?
— Она сказала, что Боги не дают мне ребёнка потому, что ты меня не любишь!
Он медленно отложил точильный камень.
— И ты веришь каждой старухе, которая шепчет у огня?
— Я верю своему чреву! — вспыхнула она. — Год прошёл! Год, Арнвальд!
Он поднялся.
— И что ты хочешь от меня?
— Сына! — почти закричала она. — Мне нужен сын! Ты понимаешь? Я должна родить тебе наследника!
Его лицо осталось каменным.
— Дети приходят тогда, когда им суждено.
Снежана резко рассмеялась, нервно и зло.
— Нет. Они приходят, когда мужчина любит и хочет свою женщину! - Она подошла ближе, почти вплотную, - — А ты… — её глаза вспыхнули подозрением, — ты будто спишь со мной, а думаешь о другой!
На мгновение в глазах Арнвальда мелькнула тень. Снежана это заметила.
— Значит, правда! — прошипела она. — Есть кто-то! Наслушался рассказов Констана о дальних землях, и там зазнобушку себе завел, я и вижу все в походах и в походах, то с Камеларами, то с Волкогорами…
— Довольно, — холодно сказал он.
Но она уже не могла остановиться.
— Кто она? — требовала Снежана.
Арнвальд медленно посмотрел на неё.
— Ты холоден со мной! Всегда был! Как будто тебя заставили взять меня!  — её голос срывался на визг, пышная грудь тяжело вздымалась. — Ты думаешь, я не вижу? Ты со мной, как с вещью! Приходишь, делаешь дело и уходишь! А душа твоя где-то там! — она махнула рукой в сторону леса, туда, где за много вёрст жила другая.
Лицо его стало жёстким.
— Не смей.
— Не сметь? — она, вдруг, засмеялась, и в смехе этом слышались слёзы. — Я знаю, Арнвальд! Я всё знаю! Про озеро, про встречи, про то, чьё имя ты шепчешь иногда во сне! Думал, я глупая? Думал, не замечу? И товарищи твои болтливые…- она запнулась. — Ты должен меня любить! — крикнула она, и в этом крике была такая отчаянная, детская беспомощность, что он на миг растерялся. — Ты мой муж! Я твоя жена! Я хочу сына от тебя! Это моё право! Ты обязан дать мне дитя!
— Обязан? — эхом отозвался Арнвальд, и в его голосе зазвенела сталь. — Любовь по обязанности не делается, Снежана. И дети от неё не родятся.
— Я всё равно рожу тебе сына, — прошептала она с яростью. — Я заставлю Богов  услышать меня!
Она резко развернулась и ушла, хлопнув дверью. Арнвальд остался во дворе один. Под холодной бронёй, вновь болезненно шевельнулось имя, которое он не позволял себе произносить даже в мыслях. И он поспешил в терем за Снежаной.
Она рухнула на постель, сотрясаясь от рыданий, и её пышное тело, обычно такое величественное, теперь казалось беспомощным и жалким. Арнвальд стоял, глядя на неё, и в душе его боролись противоречия. Ему было жаль её — по-человечески жаль, как жалеют заблудившегося в лесу зверя. Но заставить себя полюбить он не мог. Он медленно подошёл, сел рядом, положил руку на её вздрагивающее плечо.
— Снежана… — начал он тихо.
Она резко сбросила его руку и села, глядя на него воспалёнными, красными глазами.
— Не тронь меня! Уйди! Сейчас уйди….Ты даже свой меч чистишь с большей любовью, чем…-  и она вновь зарыдала.
Он встал, помедлил, потом вышел. За дверью остались её рыдания, глухие, отчаянные, и тишина дома, в котором так и не стало тепло. А наутро Снежана, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, молчала за завтраком. И Арнвальд молчал. Между ними легла новая, невидимая стена — стена не случившегося материнства и не наступившей любви. И никто не знал, сколько простоит эта стена, и рухнет ли когда-нибудь. Арнвальда ждал новый поход, в который он уходил на этот раз с тяжелым сердцем.
Прошёл тот же год у Ладомиры с Констаном — тихо, незаметно, как уходят воды в песок. Констан редко говорил лишнее, но рядом с ним Ладомира чувствовала себя уверенно, будто за прочной каменной стеной. Он часто уходил в горы, туда, где их Род издавна находил камни. Возвращался с мешочками, наполненными тусклыми на первый взгляд кусками породы, из которых потом, под рукой мастера, рождались корунды, гранаты и тёмные сапфиры. Торговля шла хорошо, люди уважали их, и дом их был полон достатка. И, против всех ожиданий, жизнь их складывалась хорошо. Настолько хорошо, насколько вообще могло быть хорошо в этом мире, раздираемом противоречиями. Она научилась любить его. Не той безумной, сжигающей страстью, что была к Арнвальду, — та ушла, оставив после себя лишь пепел и тихую, ноющую память. Это была другая любовь — глубокая, спокойная, как лесное озеро. Любовь-благодарность. Любовь-доверие. Любовь-тишина. Снаружи всё выглядело правильно. Даже счастливо. Но мир вокруг изменился еще сильнее, с тех пор, как Велеслав встал во главе Рода. Первые изменения как-то со скрипом в сердце были приняты. Но то, что начало происходить сейчас будоражило сознание Детей Северного Света, не всех, у кого была жива душа.
Жизнь в становище Детей Северного Света менялась на глазах, и менялась страшно. Велеслав, её дядя, окончательно утвердил свою власть. Теперь это был не просто старейшина — это был Властелин, чья алчность росла с каждым днём. Он завоевывал соседние племена, посылал дружины на север и восток, приводил пленников, которые работали до изнеможения в полях и кузнях. Земли Рода ширились, но вместе с ними ширились жестокость и страх. То же творилось и в становище Волкогоров, но для них это было делом почти привычным. Ладомира видела, как мимо их дома гонят новых рабов с потухшими глазами, в рваных одеждах, подгоняемые кнутами воинов Велеслава и Яровита. Слышала крики по ночам, когда кого-то наказывали или казнили за неповиновение. Чувствовала, как воздух пропитывается кровью и потом, и от этого хотелось бежать, спрятаться, закрыть глаза и уши. Когда ей удавалось, она уговаривала Милицу и Звенимира забрать к себе какую-нибудь женщину с ребенком в прислужки, и они выкупали у Велеслава этих бедняг. У Камеларов не было такой жестокости, какую здесь сеял Велеслав по советам Яровита. Она боялась. Не за себя — за будущее. За то, каким станет этот мир. И за то, каким станет её дитя, если оно появится на свет в этом аду. Потому, она медлила. Каждое утро она пила травяной отвар, который отодвигал материнство. В отвар входили сушёные листья горькой полыни, дикая рута и ещё одна редкая трава, которую собирали только в конце лета. Напиток был терпким, почти жгучим. Но Констан думал иначе. Ладомира видела, как он засматривается на играющих детей.  Как его рука невольно ложится ей на живот, когда они лежат в постели. Как в его глазах загорается тихий, тёплый огонь, когда Милица, его мать, приезжая погостить, начинает говорить о внуках. Он ждал. Терпеливо, не настаивая, но ждал. И его молчаливое ожидание становилось для Ладомиры тяжелее любых требований. Однажды вечером, когда они сидели у окна и смотрели на закат, он вдруг взял её руку и поднёс к губам.
— Лада, — тихо сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала нотка неуверенности. — Ты… ты счастлива со мной?
Она удивилась.
— Да, Констан. Ты же знаешь.
— Знаю, — кивнул он. — Но… мне иногда кажется, что ты держишь что-то в себе. Что между нами есть стена, которую я не вижу.
Она вздрогнула. Он почувствовал.
— Констан, я…
— Не надо, — мягко остановил он. — Не говори ничего, если не готова. Я просто хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Всю. С твоими страхами, с твоими секретами, с твоими… с твоими травами.
Последние слова прозвучали тихо, но они упали в тишину, как камни. Ладомира замерла. Он знал.
— Я не слепой, Лада, — продолжал он, не глядя на неё. -  Вижу, что ты пьёшь по утрам что-то горькое, хотя чай, который я завариваю, сладок. Я не спрашивал, потому что доверял тебе. Думал… думал, ты сама скажешь, когда придёт время.
Он повернулся к ней, и в его глазах стояла такая глубокая, такая человеческая боль, что у Ладомиры сжалось сердце.
— Я хочу ребёнка, Лада, — сказал он просто. — Я хочу, чтобы у нас была семья. Настоящая. Я хочу видеть, как твой живот округляется, как в тебе растёт новая жизнь — наше продолжение. Я хочу держать на руках наше дитя и знать, что это — плод нашей любви.
Он помолчал, потом добавил тише:
— Но я не буду тебя неволить. Никогда. Если ты боишься — скажи. Если не хочешь — скажи. Только не молчи. Потому что молчание убивает меня быстрее, чем правда.
Ладомира сидела, не в силах вымолвить ни слова. А потом слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули из глаз. Она уткнулась лицом ему в грудь и зарыдала — горько, отчаянно, освобождающе. Он обнял её, прижал к себе, гладил по голове и молчал. Просто молчал и ждал, пока она выплачется.
— Я боюсь, Констан, — прошептала она. — Боюсь рожать в этом аду. Боюсь, что наше дитя вырастет среди крови и рабства. Боюсь, что его заберут, используют, сломают. Я вижу, что становится с моим Родом. Я вижу, что творит Велеслав. И я не хочу приводить ребёнка в этот мир, пока он таков.
Констан слушал, и его лицо было спокойно и серьёзно.
— Я понимаю, — сказал он, когда она замолчала. — Но знаешь что, Лада? Мир всегда был жесток. И всегда будет. Но, если хорошие люди перестанут рожать детей, в мире останутся только злые. Наше дитя, это не просто плоть. Это надежда. Это семя добра, которое мы посадим. И мы будем растить его, защищать, учить. Я не позволю никому его сломать. Клянусь тебе.
Она смотрела на него, и впервые за долгие месяцы в её душе затеплилась искра надежды.
— Ты правда так думаешь?
— Правда, — улыбнулся он. — И, знаешь, что? Если ты боишься мы можем уйти. Я увезу тебя далеко отсюда, к Камеларам. Там другие земли, другие порядки. Там не так страшно.
Она замерла, осознавая, что он предлагает. Да, возможно, если бы она думала только о себе, она не раздумывая бы приняла это предложение, но, как же остальные родичи, которым некуда сбежать, Ладомира чувствовала, что она нужна здесь.
— Я подумаю, — прошептала она, касаясь губами его губ. — Обо всём подумаю. И об отваре… и о ребёнке. Просто дай мне немного времени.
Он кивнул, и они сидели так, обнявшись, глядя, как за окном догорает закат. А за стенами дома, в селении, гремели цепи новых пленников, разрывая душу Ладомиры.