Время белой сирени

ЧАСТЬ 1.  ГЛАВА 9.

В селении уже не шептались, а говорили вслух. Свадьба Арнвальда и Снежаны была назначена, и к ней готовились, как и подобает союзу двух сильных Родов. Мужчины ставили длинные столы под навесами, женщины перебирали яркие ткани и вышитые рушники, из погребов выкатывали бочки мёда. Двор с утра до вечера гудел разговорами, смехом и звоном посуды.
Однажды, ранним утром скрипнула калитка, и во двор Ладомиры въехал всадник. Его конь был покрыт дорожной пылью, а сам он загорелый, немного осунувшийся после долгого пути, но крепкий, как и прежде. На поясе висел короткий нож, рукоятка которого была украшена каменьями — знак их Рода, тех, кто знал горы и умел говорить с камнем. Он остановил коня у крыльца и легко спрыгнул на землю.
Услышав шум, Ладомира посмотрела в окошко.
- Констан! – она выбежала на крыльцо.
Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Долгая разлука всегда делает встречу немного неловкой, будто нужно заново привыкнуть к человеку. Потом Ладомира спустилась к нему. Констан улыбнулся первым:
- Вот, и дождалась ты меня, - сказал он спокойно.
— Я знала, что ты вернёшься, — ответила Ладомира.
— Ты стала серьёзнее, — заметил он. — Или мне так кажется после долгой дороги.
— Может, дорога меняет не только тех, кто в пути, — тихо сказала она.
Констан хмыкнул.
— Может быть, - он похлопал коня по шее и снял с седла небольшой кожаный мешочек – я привёз для тебя подарок, как и обещал.
Ладомира вопросительно подняла брови:
— Камень?
— Конечно, — усмехнулся он.
Констан развязал мешочек и осторожно высыпал на ладонь что-то тяжёлое.
Солнечный луч, пробившись между досками навеса, ударил прямо в камень. Ладомира тихо ахнула.  Это был корунд. Крупный, чистый, огранённый самой природой. Его цвет был густым, глубоким, как вечернее небо перед закатом. Внутри камня жили алые искры, словно в нём горел крошечный,  но упрямый огонь. Констан повернул камень в пальцах, и тот вспыхнул ещё ярче.
— Нашёл его высоко в горах, — сказал он. — Там, где старые скалы раскололись после зимы. Я сразу понял, что камень особенный.
Он протянул его Ладомире. Она осторожно взяла корунд. Камень оказался неожиданно тёплым.
— Он прекрасен, — тихо сказала она.
— Такой камень не кладут в мешки для торговли. В нашем Роду есть поверье, — продолжал он, — если, корунд сам идёт в руки, значит, он ищет человека с огнём в сердце. И, если, подарить такой камень женщине… он будет хранить её.
— От чего? — тихо спросила она.
Констан слегка пожал плечами.
— От дурного глаза. От чужой лжи. И, иногда… от собственной глупости.
Он взял камень и поднял его к солнцу. Алое пламя внутри корунда вспыхнуло так ярко, что казалось, в его глубине действительно живёт огонь.
— Видишь? — сказал Констан. — Такой огонь трудно погасить, - он снова вложил камень в её ладонь, — носи его, Ладомира.
Она медленно сжала пальцы вокруг корунда.
— Спасибо, Констан.
Он некоторое время молчал, разглядывая её лицо.
— Говорят, скоро большая свадьба, Камелары тоже приглашены, — наконец произнёс он.
Имя Арнвальда не прозвучало. Но между ними оно всё равно повисло, тяжёлое и невидимое. Ладомира опустила взгляд на камень, в глубине которого тихо горел алый огонь.
- Вот и хорошо, будем за столом сидеть рядом и пить мёд за счастье молодых, - вдруг, радостно ответила Ладомира.
В какой-то момент  всем её существом овладела внезапная радость от возвращения Констана. Она не хотела присутствовать на свадьбе Арнвальда и Снежаны, придумывала отговорки для Милгветы и Велеслава, а сейчас она захотела там быть. Сейчас она не одна, и скоро их свадьба с Констаном. Да, она будет там, будет со своим женихом, с сияющим корундом, и высоко поднятой головой!
Она попросила Констана сделать в камне отверстие, чтобы его надеть на шею. Но он предложил вариант лучше. Он соберет ожерелье из небольших зеленых аметистов, а главным камнем будет этот корунд. Ладомира поблагодарила его поцелуем в щёку, и они попрощались до следующего дня.

Свадьба была грохочущей, пёстрой и бездушной, как доспехи, выставленные для показухи. Шум стоял такой, что, казалось, содрогались вековые сосны по окраинам селения.  Пламя костров вырывало из темноты лица — распаренные, хмельные. И в центре этого веселья Арнвальд со Снежаной. Её рука холодная и лёгкая, как снежинка, лежала на его руке. Она была безупречна — высокая, статная, в парчовом повое, расшитом серебряными нитями, похожими на морозные узоры. Она улыбалась, кивала, её волосы сияли, но в её голубых глазах не было ни капли глупого девичьего восторга. Там было спокойное, ясное понимание происходящего. Она тоже играла свою роль, но играла её, как искусная шахматистка, видя на несколько ходов вперёд. Арнвальд пил много. Грубый хмельной мёд не грел, а лишь глушил сознание, превращая мир в размытое, шумное марево. Он ловил взгляды — одобрительные старейшин, завистливые молодых воинов, колючие и быстрые  своих немногочисленных верных товарищей.  Вигго хмурился, Аскольд отводил взгляд в сторону, когда встречался глазами с Арнвальдом. Хальвар нашел себе румяную подружку и пустился в пляс, а Эйрик что-то смешное рассказывал Мирославе. И свадьба продолжала гудеть, как растревоженный улей. И этот гул ввинчивался в виски Арнвальда раскалёнными иглами. И каждое мгновение этого пира было пыткой, раздирающей его надвое. Но сегодня пытка имела лицо.
Она сидела среди гостей с Родом Камеларов — чужая среди чужих, в тёмно-вишнёвом платье, которое он никогда прежде на ней не видел. Рядом с ней — Констан. Спокойный, уверенный, с лёгкой улыбкой человека, которому не нужно ничего доказывать. Он что-то говорил ей, наклоняясь, и она слушала, и на её лице не было ни боли, ни гнева, лишь, та самая отстранённая, вежливая маска, которую Арнвальд носил теперь сам. Каждое её движение резало по живому. Вот она поправила складку платья, и он вспомнил, как его пальцы касались ткани на её плече, сбрасывая её прочь. Вот Констан поднёс ей чашу, и перед глазами встало озеро, лунная дорожка, и его собственная рука, протягивающая ей ветку белой сирени. Вот она улыбнулась чему-то, что сказал жених, и эта улыбка, даже вымученная, даже дежурная, полоснула по сердцу острее ножа. «Она здесь. Она видит это. Видит меня рядом с другой.» Он поймал её взгляд всего на одно мгновение, на кратчайшую вспышку, когда она подняла глаза от чаши. В этом взгляде не было ненависти. Не было мольбы. Была лишь бездонная, ледяная пустота, в которой он утонул, как в полынье. А потом она отвернулась, и Констан снова заслонил её собой, и Арнвальд остался один на один с пыткой.
В другой половине его, там, где разум и расчёт, пламя власти разгоралось с новой силой, как единственное спасение от этой боли. Он смотрел на столы, ломящиеся от яств, на груды даров — меха, оружие, самоцветы, — на почтительные взгляды старейшин. Он чувствовал тяжёлую, одобрительную ладонь отца на плече и видел перед собой путь к величию. Союз, открывающий Белый Перевал. Звёздная Долина. Власть над землями, о которых слагали легенды. «Вот она, цена. Вот она, плата за всё. Ты можешь получить мир. Или её. Но не то и другое.» Он смотрел на Снежану — пышную, плавную, спокойную, с её холодной красотой зимнего утра. Она была ключом к этому будущему. Она не вызывала отторжения. В ней чувствовалась сила, скрытая под мягкостью, и он знал: с такой женой можно строить империи.
А потом его взгляд снова, против воли, метался туда, где сидела Ладомира. Констан накрыл своей ладонью её руку, лежащую на столе. Легко, собственнически, будто имел на это право. И Арнвальда захлестнула такая волна ярости и отчаяния, что на миг потемнело в глазах. «Она моя! Ты слышишь, чужеземец с самоцветами? Она моя по праву души, по праву ночей, по праву клятвы, данной под звёздами!» Но он молчал, стиснул зубы до скрежета, и молчал. Потому что любое слово, любой шаг к ней сейчас — и её уничтожат. Его отец. Её дядя. Этот новый мир, который они строили на костях.
Снежана повернулась к нему, поднося чашу. Её голубые глаза — такие холодные, такие не похожие на другие, на те серые, тёплые — встретились с его взглядом.
— За нас, муж мой, — произнесла она тихо, чтобы слышал только он.
За нас, — повторил он про себя. И не знал, кого имеет в виду под этим «нас». Себя и Снежану? Себя и Ладомиру, которую терял навеки? Или ту новую, страшную сущность, что рождалась в нём самом из этого разрыва?
Арнвальд взял чашу. Рука не дрожала, он не позволил ей дрожать. Он поднёс её к губам и сделал глоток, глядя поверх края чаши туда, где Ладомира сидела рядом с Констаном. В этот миг их взгляды снова встретились —  через весь шум, через всю пропасть, которую они оба чувствовали кожей.
Прости, — беззвучно сказал он ей.
Прощай, — ответили её глаза.
Он поставил чашу и обнял Снежану за талию, чувствуя под ладонью тепло её пышного тела. Жест собственника, жест мужа, жест человека, сделавшего выбор. Ладомира отвернулась первой, и это добило его сильнее, чем любой удар. Тем временем молодых повели в новый сруб, к брачному ложу. Внутри пахло смолой, свежей древесиной и сушёными травами. Горел одинокий светильник, бросая дрожащие тени на стены. Тишина давила на уши. Снежана первой нарушила её. Она сняла тяжёлые одежды и, не глядя на него, принялась расплетать свою невероятно сложную косу.
— Утомительный день, — произнесла она просто, как констатацию факта. — Ты много пил. Напрасно. Завтра голова будет больной.
Он молчал, стоя у порога, чувствуя себя чужим в этом помещении, чужим в своих праздничных одеждах, чужим в собственной жизни. Она налила воды в одну чашу, потом взяла маленький кожаный мешочек, висевший у её пояса, и высыпала в воду щепотку мелкого, тёмного порошка. Он не шевелился, наблюдая за её точными, безсуетливыми движениями.
— Это что? — наконец, спросил он.
— Выпей. Освежит.
Арнвальд, измученный и опустошённый, машинально взял чашу. Запах был травяным, горьковато-сладким. Он сделал глоток, потом ещё. Почти сразу по телу разлилось тепло, а в голове возник приятный, ватный туман. Заботы, долг, образ серых глаз у озера — всё отплыло куда-то далеко, стало неважным.
— Вот так лучше, — сказала Снежана, приближаясь. Её пальцы, прохладные и уверенные, коснулись застёжек его кафтана. Он хотел отстраниться, но тело не слушалось, было тяжёлым и покорным. — Позволь мне.
 Было тепло и невесомо. Он видел её  приближающееся лицо, её губы, её длинные ресницы. Травяной туман опутал его разум, погасив все острые углы памяти, весь яд тоски и гнева. Она сняла с него верхнюю одежду, её прикосновения были уверенными. Зелье делало своё дело — воля растворялась, оставляя лишь смутное, отстранённое наблюдение. Он чувствовал, как она ведёт его к ложу, как её руки скользят по его коже, как её волосы, пахнущие хвоей и холодом, касаются его лица. Она не торопилась. Она действовала методично, как жрица, совершающая древний обряд.  Её поцелуи были прохладными, а ласки точными, но не лишёнными страсти и умения. Арнвальд плыл в этом тумане, теряя границы между собой и происходящим. Он тонул в этом море ощущений, где смешались горький привкус зелья, запах её кожи, и власть её пышного, податливого тела над его собственным. Где-то в глубине кричали стыд и ярость, но до поверхности доходил лишь предательский стон наслаждения.
Очнулся он уже под утро, с тяжелой, гудевшей головой. Снежана спала рядом, её  тело безмятежно и доверчиво раскинулось на звериных шкурах. Арнвальд смотрел на неё, и первым чувством было острое, тошнотворное отвращение к себе. Но затем, сквозь похмелье и стыд, пробились иные мысли. Мысли холодные и честолюбивые.
«Она сильна. И она принадлежит теперь мне. Через неё открываются двери, о которых я раньше лишь смутно грезил. Власть, простирающаяся много дальше этих лесов.» Не та, эфемерная, о которой мечтают юнцы. А настоящая, осязаемая. Союз Волкоговоров и Детей Северного Света. Богатства, перед которыми померкнут любые самоцветы. Власть над народами, которые даже не подозревают, что у них появится новый повелитель. Он, Арнвальд, сын Яровита, мог стать тем, чьё имя будут шептать с трепетом через сотни лет. И пусть, на самом дне его души,  кто-то маленький и отчаянный продолжал кричать имя Ладомиры в пустоту, но теперь этот крик был обречён на вечное безмолвие. Потому что, между ними сидел Констан,  лежала Снежана в его объятиях, и высился Белый Перевал.
Не успели Дети Северного Света отдохнуть от одной свадьбы, настал день следующей. Свадьбу Ладомиры и Констана гуляли тихо, по меркам двух Родов, без того размаха, что был у Волкоговоров, но с достоинством. Камелары, хоть и были людьми богатыми, не любили пустой траты. Потому пир больше походил на большое семейное торжество — с мёдом, с песнями, с добрыми пожеланиями, с нужными дарами. И уж совсем удивило всех решение молодых, остаться жить в доме Ладомиры.  Вопреки обычаю, вопреки ожиданиям, вопреки всему, что диктовала традиция, Констан не увёз жену в далёкие земли Камеларов, к самоцветным копям и торговым путям. Он остался здесь, среди лесов и озёр, под боком у Рода, который ещё недавно был ему чужим. Звенимир и Милица благословили сына на такой шаг.  К тому же, Велеслав, ставший главой Рода, был доволен, зять под рукой, всегда можно призвать, если понадобится подкрепить союз с Камеларами делом, а не только словом.
Ладомира сидела рядом с Констаном в новом, расшитом золотом и жемчугами платье, и корунд на её груди, тот самый, подаренный женихом в день возвращения, мерцал в свете лучин, приковывая взгляды. Констан был спокоен и внимателен, то и дело наклонялся к ней, что-то тихо говоря, и она отвечала ему с ровной, вежливой улыбкой. Со стороны они казались образцовой парой — он, уверенный и статный, с налётом дальней дороги на лице; она, гордая и прекрасная, истинная дочь своего Рода. Когда дошла очередь до даров Арнвальда и Снежаны, Ладомира на мгновение перестала дышать. Они шли рядом — он в тёмно-синем кафтане, отороченном серебряным волчьим мехом, она в тяжёлой парче, подчёркивающей её пышные, плавные формы. Снежана двигалась, как пава, величаво, неторопливо, с осознанием собственной значимости. На её холодно-красивом лице застыло выражение спокойной доброжелательности, положенное гостье на свадьбе. Арнвальд нёс в руках резной ларец с дорогим подношением. Его лицо было непроницаемо, только желваки ходили под кожей, выдавая напряжение. Они подошли к столу, где сидели молодые. Вокруг сразу стихли, все понимали, что это не простые гости, а те, чьи имена уже вплетены в историю этого Рода.
 — В знак родства и мира между нашими домами, примите эти дары, - произнёс Арнвальд, и голос его прозвучал ровно, без единой дрожи. Он поставил ларец перед Констаном. Констан и Ладомира поклонились в ответ, как того требовала традиция. Затем, Констан открыл ларец, и по двору пробежал восхищённый шёпот. Там лежали: пара серебряных кубков с чеканкой, изображающей волков и северное сияние, искусно вытканный пояс, расшитый северными узорами;  и небольшой, но увесистый мешочек с монетами — дань уважения дому.
Снежана шагнула чуть вперёд, и в руках у неё оказался ещё один дар — свёрток из тонкого льна, перевязанный серебряной нитью. Она протянула его Ладомире с той самой плавной, чуть отстранённой улыбкой.
— А это от меня лично, — сказала она, и её мелодичный голос прозвучал мягко, почти ласково. — Жене — от жены. Пусть в твоём доме всегда будет тепло и уютно. Ладомира вновь поклонилась в знак благодарности. Ладомира развернула свёрток, и ахнула про себя. В руках у неё оказалось покрывало. Тончайшей работы, сотканное из мягчайшей шерсти, с вышитыми серебряной нитью узорами —  звёзды, тонкие стебли неизвестных северных цветов. Оно было невероятно красивым и, без сомнения, стоило очень дорого.
— Благодарю, — ответила Ладомира, заставляя свой голос звучать ровно. —  Твои руки создали эту красоту?
Снежана чуть склонила голову, принимая похвалу.
— Мои. Я люблю рукоделие. Коротает долгие зимние вечера.
Их взгляды встретились — серо-голубые глаза Ладомиры, и голубые прозрачные глаза Снежаны. В них не было вражды. Не было вызова. Было взаимное, ледяное узнавание — две женщины, оказавшиеся по разные стороны одной пропасти, но обе знающие цену тому, что потеряно, и что обретено.
- Очень дивное покрывало, - Ладомира отвела взгляд от Снежаны, и любовалась подарком.
Снежана чуть улыбнулась — той своей холодноватой, загадочной улыбкой.
— Я знаю. Я долго его вышивала. Знала, что оно попадёт в хорошие руки. Пусть твой дом будет полной чашей, а твой муж будет тебе во всем опорой.
И, тут, вдруг, Арнвальд тоже достал небольшой сверток.
—  А это от меня лично, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, несмотря на все усилия. — В знак… уважения. В память о твоем отце.
Она развернула ткань и замерла. В руках у неё оказался клинок. Не новый, не парадный — старый, с тёмной от времени рукоятью, но с лезвием, которое всё ещё хранило память о многих битвах. На гарде едва различимый, стёртый годами, но всё ещё узнаваемый знак: Сокол, парящий над горой. Знак её отца, Светогора.
— Где ты нашёл его? — прошептала Ладомира, и впервые за всё время её голос дрогнул.
— Он был… у одного из тех, кто участвовал в последней битве, — уклончиво ответил Арнвальд. — Я выкупил. Вернул. Он должен быть у тебя.
Констан, стоявший рядом, положил руку на талию жены, легонько поддерживая. Снежана смотрела куда-то в сторону, давая им это мгновение, но не упуская из виду ни единой детали. Велеслав и Яровит переглянулись. В горнице стало так тихо, что казалось было слышно саму тишину. Ладомира подняла глаза на Арнвальда. В них стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить уже много времени. Но голос, когда она заговорила, был твёрд:
— Благодарю тебя, Арнвальд, сын Яровита. Этот дар… бесценен.
Она сказала это так, что он понял: не только за клинок благодарность. За то, что помнит. За то, что не забыл, кем она была до того, как стала женой Констана. За то, что в этой страшной игре, где похоже. что все друг друга продавали и покупали, осталось хоть что-то настоящее. Арнвальд знал, что после такого поступка, ему предстоит серьезный разговор с отцом, но он был к нему готов, и рад, что в этот раз не струсил. Потом свадьба снова зашумела. За столом говорили о погоде, о видах на урожай, о торговле и новых путях. Снежана оказалась приятной собеседницей — умной, знающей, умеющей слушать. Констан рассказывал о самоцветах, о дальних странах, о том, как в чужих землях женятся и живут. Арнвальд молчал больше обычного, но когда говорил, то говорил по делу.
И только иногда, когда взгляды Ладомиры и Арнвальда случайно встречались над чашами с мёдом, в воздухе проскакивала искра, короткая, болезненная, но уже не обжигающая. Скорее, напоминающая о том, что было, и никогда больше не вернётся.
Когда гости разъехались, и Ладомира с Констаном остались одни, она долго держала в руках подарок Арнвальда, прижимала его к сердцу, и все-таки позволила нескольким слезинкам капнуть на клинок.
Констан подошёл и встал рядом, не касаясь, просто присутствуя.
— Тяжело? — спросил он тихо.
— Уже нет, — ответила она, и это было почти правдой. — Просто… странно. Он вернул мне отца. Частичку его.
Констан понимающе кивнул, погасил свечу, и темнота для них уже не была пугающей. Были прикосновения — осторожные, ласковые, словно он учил её тело заново,  и писа;л на нём только свою историю. Был шёпот — его голос, называющий её по имени, и её собственное дыхание, срывающееся на тихие, удивлённые вздохи. Было тепло  его рук, его груди, его губ, покрывающих поцелуями её плечи, шею. И Ладомира, сама того не ожидая, позволила себе раствориться в этом. Не забыть — забыть невозможно. Но принять. Принять эту новую реальность, этого мужчину, эту новую жизнь, которая начиналась здесь и сейчас. Когда всё закончилось, они лежали рядом, тяжело дыша, и потолок над ними тонул в темноте. Констан повернулся к ней, притянул ближе, укрывая краем одеяла. Она прильнула к его груди, слушая, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе.  Она чувствовала, как в её груди, там, где ещё недавно жила одна лишь боль, начинает проклёвываться что-то новое. Робкое, хрупкое, но живое. Корунд на подоконнике всё светился в лунных лучах, и огонь внутри него мерцал в такт их дыханию. За окном шумел лес, и где-то там, далеко бродила тень одного из Волкогоров, но здесь, в этой горнице, было тихо и тепло. И Ладомира, впервые, за долгое время почувствовала, что падать больше некуда. Осталось только подниматься. А подниматься, кажется, придётся вместе с этим человеком. И, может быть, это не самое страшное, что могло с ней случиться. Может быть, наоборот.