Этот мартовский снег

Этот мартовский снег —
 память,
упавшая на землю прошлой осенью.

Солнце сходит с ума по расписанию,
бьёт по глазам,
заставляет щуриться и забывать
вросшие в небо взрывы,

ставшие ночным пейзажем,
 светом невечерним.

Мы говорим,
перебиваем друг друга,
смеёмся,
поздравляем с прошедшим юбилеем,
пьём безалкогольный глинтвейн,
здравый смысл
и просветление от реальности,
как отравленный мёд.

Едим пироги:
с капустой,
с яблоками,
со временем,
которое здесь
всегда чуть слаще,
чем там,
за окнами,
где снег не тает, а снится.

А между нами,
между словами,
между мной и мной,
между голыми деревьями —
чёрная кошка.
Но это не просто кошка.
Это выдох того,
кого уже нет.
Кто стоял здесь,
дышал этим воздухом,
гладил её,
чёрную,
между ушей, —
и гладит до сих пор,
только рука стала ветром.

Она не нарушает тишину.
Она — память,
принявшая облик движения.
Шаг.
Ещё шаг.
И в провале между стволами —
та пустота,
от которой в буддизме
не прячутся за словами,
а просто
исчезают сами,
становятся ею,
становятся всем.

В доме
чай давно остыл.
Но его наливают снова
и ставят передо мной.
Потому что тот,
кого нет,
всё равно бы налил.
И в этом жесте —
целое лето,
которое не кончается,
никогда не кончится,
даже когда мы сами
станем жестом,
станем чаем,
станем снегом,
который уже не снег,
а чья-то тень,
вросшая в землю,
чтобы однажды
стать светом.