Ночной десант

Это было первое студенческое лето. Закончив первый курс медицинского института, мы встали перед выбором, где проходить летнюю практику: строить кошары в степи, или поработать в студенческом отряде проводников. Перспектива посмотреть мир и даже Москву, пересилила романтику ночёвок в степи. Так мы стали проводниками.
Весь сезон я отработал в паре с моим однокурсником Сашей Лукьяновым. Парень он был неплохой, но очень шебутной, вечно бегал по вагону с выпученными глазами и полураскрытым ртом, выискивая «зайцев» и хорошеньких пассажирок. Надо сказать, к молоденьким девушкам он имел особое пристрастие.
Вот и тогда в нашем последнем в сезоне рейсе: «Алма-Ата – Москва», вскоре после того, как мы проехали Кзыл-Орду, он влетел в служебное купе, как всегда запыхавшийся и с широко раскрытыми глазами:
- Олег, там такая девчонка едет в третьем купе, высший класс!.. Правда, с ней две бабки едут, да ещё собака здоровая… немецкая овчарка!.. – пояснил он. – Они ночью, за Аральским морем выходят, на какой-то маленькой станции.  Бабки всё боятся, как бы эту станцию не проехать, говорят, что поезд там всего одну минуту стоит.
Надо сказать, для тех - кто плохо знает географию Казахстана, после Кзыл-Орды в сторону Москвы, на целых 1800 км, вплоть  до Уральска, только степи, степи и ещё раз степи. Изредка, на больших расстояниях друг от друга, при дороге живут своей скучной жизнью мелкие поселковые станции, основная функция которых – обслуживание железнодорожных путей. Поезда на этих станциях, на самом деле - останавливаются  лишь на несколько минут и опасения бабок были вполне обоснованы.
- А девчонка, такая хорошенькая… на меня,  всё - как посмотрит, так и… заулыбается, - продолжал тараторить взахлёб Сашка.
Я взглянул на Сашку, на его перепачканном сажей лице, как в зеркале было видно, что он недавно кочегарил печку. Кипяток в вагоне – это святое дело, как бы показатель качественной работы проводников, поэтому перепачканное сажей лицо или руки трактовались зачастую как обычный рабочий момент.
- Ну ты, морду… иди отмой, вот она и не будет улыбаться, - перебил я его и начал одеваться.
После мои слов воинственный пыл Сашки несколько стих, и он неуверенно попросил:
- Олег, ты зайди к ним, может сможешь познакомиться с девчонкой, у тебя это лучше получается.
В этот момент его силы, как бы, иссякли, и он с глубоким выдохом плюхнулся на сиденье. И с этим выдохом я почувствовал винный аромат, идущий от него.
- Ты что, пил? – в упор спросил я.
- Так, ведь… бабки угостили. У них такая наливка классная! Они всё боятся станцию проехать, вот и налили мне стаканчик, что бы я их разбудил вовремя, - оправдываясь, ответил он.
Надо сказать, что весь сезон у нас был «сухой закон». Строгий инструктаж, плюс симптомы и комплексы первокурсника, определили серьёзное и ответственное отношение к работе на весь сезон. Но тут последний рейс, к тому же чутьё подсказывало мне, что плохое вино…  в поезде… перевозиться не будет.
А-а… пойду, тяпну стаканчик наливки, ничего не случится, - сказал я, сам себе и… зашёл в купе к бабкам.

Всё было, как описал Сашка. Две бабули, одна совсем старая, а другая - несколько моложе, сидели рядышком, а напротив - красивая девушка, вероятно - их внучка. Огромная немецкая овчарка, лежавшая у их ног, дополняла картину. По подчёркнуто строгому одеянию бабушек, по их говору, я понял, что это немки, а значит,  вино обещало  быть классным.
- Ну что, бабули,  далёко едем. Я старший проводник, - представился я, искоса поглядывая на девушку. Эффект от слова « старший» - превзошёл все мои ожидания: бабульки дружно зашевелились. Пожилая бабулька, протягивая мне билеты, начала что-то шепелявить про маленькую станцию, на которой им выходить ночью и где поезд стоит всего одну минуту, а моложавая бабуля, из корзинки стоящей у её ног, уже доставала банку,  в которой игриво плескалась тёмно-вишнёвая жидкость.
- Вот «оно», подумал я и присел на сиденье к девушке.
Вскоре ко мне присоединился Сашка. Вслед за банкой из волшебной корзинки появились на столе огурчики, помидорчики, котлетки и… пошло-поехало.
В течении часа мы, поглядывая на девушку, всё расспрашивали и расспрашивали бабулек. Что за станция? Где? Когда? Почему? Испуганные  и вспотевшие от волнения бабули, в который раз жаловались нам, что поезд  там стоит только минуту..
- А почему он там стоит только минуту?.. – уже кричал на бабулек Сашка, бросая победоносные взгляды на зардевшуюся девушку.

В общем, насытившись и захмелев от выпитого, мы - в очередной раз пообещав бабулькам, что ни в жисть не проедем их станции - вернулись к себе в купе.
- Хорошо-о, сказал я, растянувшись на постели.
- Да-а-а, - уже сопя носом, ответил Сашка.
Но, через час-другой это «хорошо» начало уменьшаться.
- Ну что, пойдём припугнём бабулек? – предложил я Сашке.
- Давай, - сразу взбодрившись, ответил он.
 И так продолжалось два-три раза… а может быть, и больше. Чем чаще мы заходили к бабулькам, тем больше их запугивали. Распаляясь, подогретые наливкой, мы рассказывали, жестикулируя, как трудна у нас работа, как мы устаём за  день, и как трудно бывает… ночью… определить, на какой это… такой… малюсенькой станции остановился поезд. В ответ испуганные старушки заискивающе смотрели на нас, в очередной раз, умоляя, чтобы мы не проехали станцию, и каждую новую свою  просьбу подкрепляли очередным стаканом добротной вишнёвой наливки.
Процесс шёл по какому-то замкнутому кругу, Чем больше просили старушки, подливая нам винца, тем больше была вероятность, что мы эту станцию проспим. Но остановить этот процесс уже не могли ни мы, ни они.
В конце концов, разомлев от всего выпитого и съеденного, мы, с наступлением ночи уложив бабулек, сами начали готовиться ко сну. Обычно мы ночные восемь часов делили пополам, один спит, другой – бодрствует. Так и в этот вечер, учитывая, что станция бабулек была в 4 часа, я строго настрого наказал Сашке разбудить меня с двух до трёх ночи.
- Ты не вздумай ложиться, а то обязательно заснёшь.  Чтобы встряхнуться, возьми веник и в коридоре подмети, или в тамбуре прохлаждайся. В самом крайнем случае, если невмоготу будет – меня  пораньше разбуди. Т ы  понял?.. Не вздумай заснуть! – и для убедительности, я поднёс кулак к его носу.
В ответ Сашка клятвенно заверил меня, что нормально отдежурит до трёх ночи, а сейчас… ну всего на пять минут приляжет. У меня уже не было сил возражать, и я грохнулся в свою постель.

Проснулся я от удивительной тишины и первая же мысль, появившаяся у меня в голове, сразу пронзила насквозь:
- Бабки!!!
Я выскочил в тамбур и открыл дверь.
- Мужик, это какая станция?.. – крикнул я, едва видневшемуся в кромешной тьме путевому рабочему.
От его ответа у меня всё похолодело внутри. Да, это была та самая маленькая станция, где поезд стоит всего одну минуту.
Как бешенный влетел я в служебку:
- Сашка! Бабки! Хватай вещи! – орал я.
Словно обезумев, ворвались мы в купе к бабкам. Что было дальше, не поддаётся описанию. «Содом и Гоморра», наверное, были бы бледной тенью по сравнению с происходившей в купе кутерьмой. У нас не было даже времени включить свет.
- Подъём! Бабки! Станция! – орали мы как бешенные, хватая всё, что попадётся под руки и таща на выход  к двери, где сразу - выбросив всё это на землю, мчались обратно в купе.
- Вставай, старая! Станция! – вопил Сашка, стаскивая бабку с постели.

И тут началось. Перепуганные бабки дружно завыли в один голос.
- Я так и знала, я так и знала, - шепелявя, запричитала старая бабуля, в то время как молодая, кроя нас чисто русским матом,  пыталась в темноте найти второй тапочек.
- Бабушка, ну давай быстрее, - заплакала девчонка, а в это время собака, словно обезумев от страха, носилась взад-вперёд по вагону, оглашая всех заливистым лаем.
- Хватай бабку! – крикнул я девчонке, и мы,  подхватив старую бабулю под руки, поволокли её в тамбур. И в это время поезд… тронулся.
Первой мы, с внучкой, спустили старую бабулю, но она, вцепившись в поручни, не могла разжать руку, и бежала рядом с набиравшим ход вагоном. Я бежал рядом, пытаясь отцепить её руку.
В это время Сашка подталкивал к высадке моложавую бабулю. Та, упираясь в поручни, кричала, что она убьётся, но даже в этом случае, она будет жаловаться.
В конце концов, споткнувшись о ноги всё ещё бежавшей пожилой бабули, моложавая кубарем покатилась под откос. Слово «сволочи» - было самым мягким в её прощальном крике. Разжав всё-таки руку пожилой бабули и, по возможности, постаравшись смягчить её падение, я заскочил на подножку. И в это время над моей головой, заливаясь от лая, пролетела овчарка. Шмякнувшись о землю и раз пять перевернувшись она с диким воем устремилась в степь. Судя по тому, с какой скоростью она скрылась за горизонтом, свидание бабулек с ней было не скорым. А в это время Сашка продолжал выкидывать ещё оставшиеся чемоданы и корзины. Причём, выкидывал он их против хода поезда, в сторону бабок - очевидно желая помочь им в сборе вещей – отчего корзинки, ударившись о землю, подпрыгивали и, описав в воздухе  немыслимые траектории, летели в обратную сторону, словно пытаясь догнать уходящий поезд.
- Кидай по ходу поезда! – орал я.
Поезд уже набирал полный ход. Сзади из степи ещё доносились проклятья на русском и немецком языках.
Трясясь от всего пережитого, от страха и от подступавшего смеха, мы смотрели друг на друга. И вдруг, в округлившихся глазах Сашки я увидал нечто такое, что заставило меня оглянуться. В углу тамбура стояла забытая в суматохе, укрытая платком корзинка. «Может, там… продукты?» - прочитал я в Сашкиных глазах вопрос, -  «Нет» - прочёл он ответ в  моих.
- Эй, бабульки, берите на память! – крикнул я в степь, и уж совсем развеселившись, выкинул в дверь корзинку. Взвившись от встречного воздуха и несколько раз перевернувшись, корзинка глухо крякнула об землю и поскакала за поездом. А дикий кошачий вопль огласивший степь, прояснил для нас тайну содержимого корзинки. Это было последней точкой. Мы повалились на пол, корчась от приступов душившего нас смеха.

Весь дальнейший рейс, мы периодически устраивали пятиминутки, на которых обсуждали происшедшее ЧП. Воспоминания частенько прерывались приступами истерического смеха, молодость ничего не боялась. Но когда мы вернулись в Алма-Ату, то веселье сменилось тревожным ожиданием. К счастью всё обошлось, жалобы не было.  И за это бабулькам большое спасибо, и тысячу извинений.