бревна

у бабушки в совхозе во дворе
врастали в землю брошенные бревна.
их, может быть, тому назад сто лет
срубил советский трактор и сложил
на пустыре тогдашнем, где вокруг
бараки были, а потом спустя
года бараки обветшавшие снесли,
взамен кирпичные построили дома.

вернемся к бревнам. толстые стволы
лежали крепко, мощные, как боги,
как пальцы Зевса, Лешего, торчали,
подобны костровищу для гигантов
или руинам города лесного.
метров по шесть в длину, в срубе - полметра.

полуантичные колонны посещал
почти все лето мальчик в синей кепке -
я ползал, представляя, что дерусь
с драконами, укрытье находя
в этих гниющих деревянных скалах.

казалось, они будут навсегда,
и в камень превратится свод древесный,
скелет чудовища, и, сидя там, внутри -
под ребрами в ложбинке - я себя
не ощущал мальчишкой, но Ионой.

потом я вырос, реже приезжал
уже в деревню - бревна все лежали,
их вид мне каждый раз напоминал,
что детство еще рядом, не прошло,
я даже снова мысленно бродил
по ним и прыгал, а когда и в правду
вновь забирался, ссохшую кору
кроссовками сдирая с колоннады
гигантской павшей - и утроба, где
когда-то помещался, не вмещала
теперь даже полтела моего.

а время шло, неумолимо, ровно,
я вместе с ним куда-то шел, и хоть
в сравненьи с вечностью минул плевочек жалкий,
в масштабе жизни что-то да прошло -

я снова возвратился к своим бревнам
спустя дожди и ветреные зимы;
за эти годы пыль, листва, вода
их укрывала, таяли снега,
и по весне над ними серафимы
бессмертные кружили; а стволы,
старея, все лежали на полянке
(так кость обглоданная серая лежит);
рядом кусты на изгородь ползли,
и дети бегали чужие, башмачки
роняя в мои выемки и ямки.
старела плоть и превращалась в кость
сочнейшая когда-то древесина;
и бабушка, идя из магазина,
на солнышком прогретую скамью
спины чудовища устало приседала;
они все глубже - хоть по миллиметру,
по капле в год - все в землю уходили.

и вот однажды в день совсем простой -
в том смысле, что вообще не отличался
он от других - приехал снова Женя -
не мальчик, но вполне усатый муж -
приехал к бабушке своей и обнаружил
на месте том, где раньше спали бревна,
пустое место, чистую траву,
а рядом современную площадку
для детских игр, и, вздохнув едва,
зашел в подъезд, где запахи остались
от слез и радостей оторванного с мясом
(но незаметно) детства; до сих пор

мне кажется, что я их вижу, точно вижу -
сквозь лужу, сквозь мутнеющую жижу:
и мальчика, что спрятался в пещерку
под бревнами, и надписи ножом
на их телах, и тени различаю...

о, вечные! куда вас увезли?
где вы теперь, руины древней чащи?
как вас пилили, как грузили в кузов,
как увозили? где тогда был я?
быть может, далеко, в ночи в Москве
я без причины вдруг вскочил с постели
или, допустим, с рюмочкой в руке
икнул, подумав: "Кто-то вспоминает..."

...

теперь на месте том растет трава,
а рядом тихо плещутся качели -
конечно, не смотрелись бы тут бревна,
но все-таки, мне очень жалко их.
и каждый раз, когда я прохожу
(хоть редко посещаю это место)
по той траве, то кажется, она
осталась чуть примята, чуть примята...