Людмила я. А тебя как звать-то?

Вчера ехала в один из цехов — передать пакет для ребятушек. Вышла на остановке, от которой до цеха минут 15 ходьбы. В обычных условиях не обременительно. Но в условиях нынешней зимы "удовольствие" сомнительное. Прошла немного, скользя и поминутно спотыкаясь. Словеса не печатного разлива то и дело застревали в горле. Один из пируэтов развернул меня на 180°. Падать было некуда: по обе стороны возвышались спрессованные стены из льда, прикрытые 3-дневным снегопадом. Поэтому я, подобно мастерам фигурного конька, затормозила невидимыми шипами, удивляясь своей сноровке.
Вдали что-то замаячило. Приглядевшись, увидела старушку в красном, изрядно потасканом пальтишке. Явно с чужого плеча. Старушка упорно двигалась вперёд , волоча за собой сумку на колесиках. Сумка то и дело застревала, пробуксовывала в грязной каше истоптанного пешеходами снега.
Внутренний пендель императивен. И вот я иду назад, перехватываю из рук старушки сумку и тащу её. Старушка останавливается, опираясь на палочку, поднимает лицо, смотрит на меня....абсолютно белое, без кровинки. Спрессованные годами и тяготами морщины, упавшие вовнутрь бесцветные глаза, губы, очерченные синей каймой. Не жилец на этом свете.
Спрашиваю: далеко ли её дом? Называет улицу, которую маршрутка отмечает за три остановки. Как же она, бедолага, добралась до магазина по такой дороге? Опять привычно сжимается сердце, опять слёзы предательски подступают к глазам...
Ползём. Говорит короткими фразами о бывшей деревне, на месте нынешних высоток. На одной из калиток вижу пластиковых бабочек. И здесь же Георгиевская ленточка. Старушка останавливается:" А здесь уже давно никто не живёт, да..." Вздыхает. Сожалеет о заброшке, как о человеке.
Периодически подаю ей руку. Она тянется из всех своих старческих силёнок. Ладошки в чёрных самовязах, явно с мужской руки. Её прикосновения воздушны, почти не осязаемы. Спрашиваю, почему же сын не идёт в магазин, почему она? Опускает голову, понимаю: мой вопрос ей мучителен. Молчит. Скользим дальше. Путь наш длится и длится. И уже у самого дома, ветхого и почерневшего от времени, вижу расчищенную тропинку к воротам. Радуюсь, мол, молодец сын, расчистил тропинку. Старушка выпрямляется, смотрит на меня ласково: " Та это я сама. Сынок-то у меня инвалид..."
Внутри у меня всё обрывается, ухается в колодец несносимых воспоминаний жизни. Стою, оглушённая откровением женщины и вдруг понимаю весь ужас, всю боль и всё мужество её. Понимаю секрет её невероятной внутренней силы, стойкости и СВЕТА.
"Деточка, давай я тебе заплачу!" И через паузу — приглашение на чай. Стою, смотрю на неё, не могу наглядеться. Богатырская сила духа в маленьком, худеньком тельце старушки.
Настоящий русский характер.