Ничей

Август прячет лицо в вороха шелушащейся пыли,
Столько света, что, кажется, лопнет от жара стекло.
Из гнезда, что качели, наверное, просто забыли,
Ты упал — и застыл, меж корнями сухими шевеля.

Я стояла и видела: мать пролетела над кроной,
Даже взглядом не тронула, не задержала крыла.
Только ветка качнулась — и стала ещё обречённей,
Только тень от берёзы, как чья-то худая ветла.

Ты сжимался в комочек, пытаясь быть меньше, быть тише,
Быть травой, быть землёй, быть ничьим, чтоб никто не нашёл.
А вверху, в синеве, голос пел — да так высоко, выше
Всех обид, всех потерь, до того хорошо, что до слёз.

Я присела на корточки. Пыль оседала на пятки.
Ты смотрел и не верил, что руки бывают теплей,
Чем тот бок, что не грели, чем те, кто ушёл без оглядки,
Чем пустое гнездо, что чернеет среди тополей.

Я подняла тебя. Ты не бился, не думал о клетке,
Только сердце колотится в клюв, в перепонки, в зобок.
Мы пойдём потихоньку по этой шумящей планете,
Где никто никому ничего не вернуть бы не смог.

Я насыплю пшена на подоконник, в картонную крышку,
Ты освоишься скоро, начнёшь узнавать по шагам.
Ты не бойся, малец, я ведь тоже когда-то из книжки
Выпадала — и ждала, что поднимут, а шли по делам.

Ничего. Мы придумаем новый язык из молчанья
И из стука в стекло, если солнце встаёт высоко.
Посмотри: это август. Он тоже не просит прощанья,
Он уходит, чтоб снова вернуться — легко и без слов.

А пока — этот вечер, и пальцы в пыли и пушинках,
И твой бок в моей тёплой ладони, испачканный в марь.
Мы теперь ничьи. Мы теперь — две случайных щепотки,
Что рассыпало небо, а кто-то собрал, как умел.