Море

Марина Довгаль
           На конкурс Морская история 3


         Мне исполнилось четырнадцать, когда я впервые увидела море. Странное дело, встреча не была бурной: море спокойно плескалось у берега и я, если и волновалась, то недолго, а позже: после встречи и всю дальнейшую жизнь, мне казалось: море я знала всегда. Даже казалось, что сидело оно во мне где-то очень глубоко с самого моего рождения, в потаённом уголке и именно такое каким его тогда увидела – ласковое-ласковое, шумное и синее-синее.

         Первые минуты я разглядывала море во все глаза. Одним взглядом было не охватить. Приходилось выхватывать частями: граничащую с небом кричащую синь, там же формирующиеся волны с белыми барашками на гребнях, их медленное уверенное приближение, пенный на берег наезд: у самых моих ног и вкрадчивый шелест отката.

        Изо дня в день я ходила к морю. Пропадала на берегу до ночи и мне не надоедало, не наскучивало там. Все удивляло и нравилось.               
Нравилось бежать за уходящей волной и тут же встретить новую. Слету погрузиться в неё, почувствовать, как море подхватывает, будто на руки и, как мать младенца, покачивает ласково.               
И плыть, собой разрезая легко, волну. Устав раскинуть руки, и перевернувшись на спину, долго смотреть в высь такую же как море синюю-синюю.

        Какое наслаждение качаться на волнах! Смотреть в небо и ни о чем не думать. Удивляться его глубине, синеве. Восторгаться безграничностью и нежностью.
Нравилось загребать песок ногами, ступая по границе суши и воды, где пена, накрывая собой, ласкала ноги.               
До обалдения нравилось самостоятельно закопаться в песок, начиная с ног, оставив наружу лишь голову. Чувствовать обжигающее прикосновение песчинок всем телом.               
Или копошиться в выброшенных морем камнях. Выискивать среди них причудливый цветом ли или формой камешек. А найденыш с дырочкой странно называющийся и приносящий удачу будил бурю неописуемой радости. Заставлял любоваться им, словно драгоценностью, и хвастаться, всем показывая. А главное нравилось загадывать желание. Самое что ни на есть сокровенное. Сказочное.  Обязательно упомянув в нем любовь дворового бесшабашного и смелого мальчишки Мишки.               

Видеть, когда большущее и пышущее жаром солнце медленно погружается в море и раскаленно-золотой шар превращается в краснеющий прямо на глазах диск. Как море, небо, если есть облака, то и облака розовеют от этого. Потом исподволь краснеют, краснеют и вдруг становятся насыщенно бордовыми. И море, и небо, и облака розовели, краснели, бордовели каждый по-разному: в разных тональностях. Интенсивные на горизонте цвета растекались вместе с волнами и чем дальше, тем становились все невообразимо нежнее и нежнее.               

Нравилось, когда солнце наконец исчезало, а на черном небе зажигались с вишню звезды и выплывала луна. Крепчал ветерок. Волны, налитые чернотой, накатывали грозно на берег, поднимая брызгу. Словно играя море обдавало меня прохладными с виноградины каплями.
И любоваться отражением луны, которое вытягивалось в длинную, искрящуюся, дрожащую дорожку, искажённую идущей к берегу волной точно блик фары едущего авто в дождь и ночью.

Картина напрягала. Вспоминалась соната Бетховена. Вот такая же красота вдохновила, наверно, композитора на волшебные звуки. Хотелось услышать ее. Но как же музыка, звучащая сейчас? Совсем другая. Ее исполняло море. Словно маленький оркестрик, которые когда-то играли в ля миноре на набережных вечерами, выводил негромкую мелодию. Мелодию, рожденную плеском волн, шуршанием переворачиваемых приливом камней и шепотом набегающей и отступающей, тающей пены.

Только в пасмурный день наблюдать море было неприятно и боязно.
Побелевшее, негодующее оно яростно будто кулачищами: высоченными волнами-валами со всего маху налетало на берег. Это уже был не «мурлыка», греющийся на солнце.
От возбуждения или все же от страха, возникшего от признания величия бушующей стихии, в душе рождалась некоторая бравада свойственная глупому, и потому смелому существу. Я дерзко улыбалась морю, подставляя с вызовом ветру лицо, гипнотизировала его, пытаясь усмирить.

А, бывало, наоборот, от чего-то смирела и с грустью наблюдала дикую стихийную пляску.

«Экая силища», – думала я, – «А кто я? песчинка? букашка? которую эта махина снесет и не заметит». Но, как я ни пыталась представить себя уносимой морем, картинка таки не складывалась. И почему-то море становилось жаль. Как становится жаль израненное, истекающее кровью или бьющееся в истерике от навалившегося горя существо. Хотелось его приласкать и поддержать. Оно уже не пугало. Оно было живым. Даже родным, только одиноким и несчастным. И нельзя было не откликнуться и не сопереживать. Но... чем я, букашка могла помочь, на ум не приходило. Поэтому намокшая градом долетающих брызг и продрогшая я сидела из солидарности на деревянном помосте, кажется, импровизированной маленькой сцене, смотрела на море. Как я понимала его в тот момент, как любила а море меня. Я знала об этом, я ощущала его любовь всем своим существом.
И это было здорово.