На пороге

Марина Довгаль


       – Что ж, это болит-то так? – вымолвила еле слышно, проснувшись от боли старуха.

       Подслеповатые глаза обвели взглядом погруженную в сумрак ночи комнату.

       – Эх, беда, – досадуя раннему пробуждению, закряхтела она, переворачиваясь на другой бок, глянула на часы, стоящие у кровати, – три доходит, спать бы еще и спать.

       Лежать было невмоготу: перечесанный в ваточесалке, что за углом, матрас казался бугристым каменным ложем и изменение положения тела, нисколько не уменьшило страданий, наоборот, растревоженные суставы нестерпимее заломило. Откинув с себя одеяло, старуха завозилась в постели, подтягивая тело к краю кровати, изловчившись, опустила на пол ноги, следом, помогая руками, села. Прерывистое дыхание, возникшее от тех усилий, несколькими минутами позже восстановилось и женщина, задышав ровнее, принялась растирать болящие места: поочередно плечи, потом колени, пытаясь так унять сверлящую буром боль. Затем встала, опершись о стоящую рядом с кроватью тумбу старой швейной машинки, постояла и, поймав равновесие, пошла.

       Балконное окно, обрамленное шторками, вырисовывалось во тьме светлой фигурой к тому же мягкое свечение ночных светил, исходившее из него, несколько разбавляло темень комнаты. Черной тенью, шаркающей обутыми на босые ноги тапками направилась старуха к окну, открыла его, высунулась наружу и, задрав голову, уперла долгий взгляд на горящие в вышине звезды. Она искала созвездие Ориона.

       Начиная со школьных лет, с тех самых далеких и кажущихся теперь сказкой, загадочно мигающие в ночи «светляки», манили к себе ее взор. Конечно, ей удалось открыть для себя тогда и Большую и Малую Медведицу, Млечный путь и еще несколько созвездий, но самым удивительным и ярким из них оказался, возникающий по осени прямо над головой Орион. С тех пор стоило оказаться ночью у окна, она выискивала его, а отыскав, воображала могучего красавца-полубога в золотой колеснице, заядлого охотника и соблазнителя богинь; представляла свою с ним встречу и даже разговор….
 
Вот и сейчас старуха, по привычке искала его в небесной черноте местами прикрытой потерявшими белизну облаками, не найдя, опустила голову.
Растущие под балконом деревья, склонившие раскидистые тяжелые ветви, походили на поникших головами спящих стражей, вдруг, закивали, закивали ей, словно, приветствуя. Старуха кивнула им в ответ, переводя взгляд дальше. Крайний карагач, что посадила сама, тоже закачался, зашелестел, но не кивал, тянулся к ней ветвями, словно бегущий со вскинутыми вверх руками мальчишка. «Сколько же минуло-то – лет пять, поди, надо же, как вымахал» – залюбовалась старуха деревцем, замершим через минуту.

       «Эх, хорошо-то как, – с  наслаждением вздохнула она».

       До чего же тиха и спокойна ночь. Как размеренны ее часы, и неторопливы: так и кажется, что ночь сама забылась сном, и ветер забылся, и облака – всё забылось и погрузилось в сладостный мир сна. А с рассветом, придут в себя и, спохватившись, – задует ветер и заскользят облака и ночь, что упустила момент, бросится гасить поблекшие в светлеющем небе звезды….

       А тишина, какая…. Какая стоит тишина…. Только варвар может посягнуть на эту благодать. Даже звезды, которых в небе миллиарды и которые живут там: в вышине своей жизнью и, конечно же, судачат меж собой о том, о сем, но так тихо, что людям невдомек….

       Старуха поежилась в исходящей из окна прохладе, собрала на груди в кулак вырез ночной рубахи: не простыть бы ко всем остальным болячкам.

       Где-то вдруг залаяла собака. Незлобиво залаяла: скорей для проформы, а может быть и со сна чем-то разбуженная или осознанно – с тоски о чем-то своем, наболевшем….

       «Пойду, уже», решила женщина, оттолкнулась от подоконника и поплелась обратно, по ходу придерживаясь за попадающуюся на пути мебель.

       Боль, как будто поутихла, не сверлила больше – ныла слегка. «Ну вот, прошлась, и стало легче, только не засну теперь» – продолжала старуха размышлять про себя.

       Вспомнилось ей, как когда-то говаривал сын «В движении жизнь, мама», заставляя ее выходить и разминаться вечерним променадом. Тогда ей было жаль бесцельно проведенного времени, коими она считала такие прогулки. Посидеть за книгой или посмотреть стоящий фильм, а то и лишний раз убрать дом, на ее взгляд было куда интереснее, чем ходить по пыльным надоевшим и ничем непримечательным улицам: хоть одной, хоть в компании таких же как она старух; слушать старческую белиберду, что несут порой от одиночества, ставшие болтливыми, люди.

       Когда же болезни, копившиеся в ней всю жизнь, не спросясь, навалились гуртом и боль стала посещать ее столь часто и вымогуче, что она, была бы может и рада теперь пройтись по улице, но ноги, не желающие передвигаться, да и кружащаяся голова не давали такой возможности, ей приходилось довольствоваться квартирой: мерить ее шагами.

Поначалу она пыталась лечиться: ходила в больницу, и пила прописанные врачом лекарства; сдавала анализы и проходила обследования, но боль не собиралась ее оставлять.

Заметила она, что болеет с началом весны и осени. Боль в то время становилась резкой и нестерпимо острой, а общее состояние менялось к худшему до отвратительности…

       «Эх-хе-хе». Опять закряхтела старуха, теперь укладываясь в постель. Легла удобнее, закрыла глаза и обратилась в мыслях к Богу.

       «Господи, Отец мой небесный не будь ко мне слишком строг. Ты свидетель всей жизни моей – есть грехи, каюсь, есть, но не со зла грешила: ты знаешь. Прости за то, Господи.

       Много чего повидала я в жизни, много чего испытала: подлость встречала и счастливой была; любила до беспамятства…. Детей родила и как могла, воспитала. Ты и их не суди строго – будь милостив: все-таки мы все дети твои и потому отнесись к нам по-отечески – с любовью.
А детей моих, прошу, особенно сына, наставь на путь праведный, наставь и не будь и к нему суров – это единственная к тебе просьба.
Что до меня, так я славно пожила и по всему скоро отправлюсь к тебе в рай ли ад – это не важно.
Важно, что жила: дышала, пила, ела, красоту, сотворенную тобой, видела и потому благодарна тебе за все. Особая благодарность за поддержку твою, которую я чувствовала, за радость, что приносила мне жизнь, подаренная тобой.

Хвала тебе Господи за это и слава. Хвала и слава». Шумно выдохнула старуха последние слова еженощно читаемой молитвы и осталась лежать с закрытыми глазами.
 
        Меж тем за окном занималась заря. Красноватым бочком из-за горизонта показалось солнце, блеснуло через мгновение редкими лучиками, словно улыбнулось, а, выбравшись на простор, вдруг ожило, засверкало, завертелось и поплыло по намеченному пути став золотым шаром.

         Рождался новый суматошный шумный день, с новыми впечатлениями и новыми встречами. Никто из просыпающихся сейчас, а тем более еще спящих не мог знать, что ждет его в том хотя и близком, но еще будущем, поэтому, игнорируя всякого рода ухищрения человеческие в плане угадываний или планирования – кого-то ждал сюрприз, кого-то разочарование, кого-то беда: такова она наша жизнь. Она может осчастливить в одночасье или тут же огорчить, но быть все равно желанной с огромным букетом опций, то есть возможностей и такой же огромной до бесконечности Надеждой….