Дынный бог

Гончаровой Наталье.

        Солнце в зените. Жара несусветная. Степь, подернутая желтизной от выгоревшей травы с обширными прогалинами белой земли, бесконечна. Небо, тоже побелевшее и солнце. Дорога лоснится разогретым асфальтом, слепит глаза, играет бесцветными сполохами раскаленного воздуха. Пить уже не хочу. Ничего не хочу. Разморило так, что я, будто перезревший помидор, красный и приплюснутый, вот-вот растекусь по салону томатным соком. Руль хочется бросить, откинуться на подушку сидения и с наслаждением замереть, прижавшейся к камню ящерицей.
Как, скажите, в таком настроении можно находиться в двигающемся авто. Нет, надо остановиться, отдохнуть, где-нибудь в тени. Но где? Где найти, желанную тень, райский уголок, если сзади 40 километров и впереди столько же – голая степь.

        Еду по работе. Сто раз проклял ее за эту дурацкую поездку. Жарче б было, все равно поехал: надо. Работа, будь она неладна, не ждет. Она такая: желание не спросит, только эти, как их там: обязанности, вот уж чего не упустит.
Скорость что ли сбавить, размышляю я, или гнать дальше и пусть будет что будет. Определиться не получается. Мысли в разброд. Пока соображаю, что лучше – сгореть наскоро или медленно томиться в собственном соку, черным пятном наплывает маленькое строение, с деревом над ним. Даю на радостях по газам. Наконец-то мои стенания услышаны, и благодатная тень впереди, и я не превращусь преждевременно в пепел.               
      
       А вот и тормоза, что за звук: песня. Выхожу. Мокрая, прилипшая к телу, футболка, приятно, холодит, а в пяти метрах не мираж: тень.
Строение, привлекшее моё внимание, старая бетонная остановка советских времен, а дерево – тутовник.   

       Интересно, что за остановка? И зачем она здесь, в степи?

       Под ногами хрустит галька, когда-то не скупясь рассыпанная по обочине. Горячий воздух, стеной преграждает путь, не дает сделать вдох. Если кто-то сомневается, что воздух может стать стеной, прошу в гости: самому прочувствовать это явление.
Естественно преодолеваю препятствия, я бы все преодолел даже каменную стену, будь за ней тень. Радость слегка омрачена: под деревом на разостланной курпаче сидит человек. Это старик в старом, полосатом чапане поверх выцветшей рубахи. На ногах старые ичиги, собранные в гармошку, на них видавшие виды галоши. Голову венчает тюбетейка, ловко повязанная белым, закрученным в жгут платком. Так издавна повязывали в жару платки дехкане, чтобы пот не застил глаза. При моем приближении старик поднимается и, улыбаясь, делает шаг на встречу.

        – Проходи сынок. – Говорит он дружелюбно, словно приглашает в свой двор. – Садись, отдохни. На тебе лица нет. Садись. Даже ляг, вытяни ноги…. – Заботливо продолжает он не торопясь.

        Я разглядываю старика с благодарностью. Облик его мне кажется знакомым. Клином бородка, небольшой нос, на круглом загорелом лице лукавые молодые глаза…. Да, он похож на Ходжу Насреддина, вдруг осеняет меня, только чалмы не хватает….
Я сажусь, тело моё признательно млеет. Наслаждение приливает волной и колышется счастьем…. Божественные ощущения. Но… курпача маловата: если лягу, старик будет стоять. Это отрезвляет.

       – Вы тоже садитесь. – Говорю, стараясь не раскиснуть в удовольствии. – Мне неудобно сидеть, если вы будете стоять.

        – Я сяду, сяду. Ты на меня не смотри. Ты устал, а я часа два уже отдыхаю. Куда так несся?
      
        – По работе.
      
        – М-м-м, по работе это хорошо. По доброй воле в такую жару никто не поедет. Я тоже по работе. Дыни везу. Осел мой устал, заупрямился, и ни в какую…. Ты вижу голодный. Давай дыньку съедим. Да, ты не стесняйся – говорит старик, приметив мою растерянность.

        Растерянность моя не только неожиданностью предложением основана: вижу, незамеченный, а теперь вдруг лежащий перед собой достархан, на нем большая продолговатая дыня, рядом стопка лепешек, старик уже с ножом в руках вскрывает пахнущую божественно дыню. Во рту чувствую, обильную слюну; сосет под ложечкой. Сосет настолько сильно, насколько силен аромат. А аромат сводит с ума. Старик, не обращая на меня внимания, разделывает дыню: сначала рассекает ее на две половинки-лодки полные пахучей бледно-кремовой мякотью, зажатой в тонкой кожуре; затем на сверкающие выделившимся соком ломти, надсекая каждый еще поперек, через определенное расстояние для удобства поглощения сего кушанья.

       – Ну, что сидишь, ломай хлеб. – Деловито предлагает старик.

       Я хватаю лепешку, которая оказывается горячей, ломаю ее большими кусками и с замирающим сердцем беру протянутую мне дынную серповидную ленту. Ах, какая же она была вкусная, какая нежная и сочная, истекающая на руки, подбородок густым липким соком, как я не берегся.

       – Ну, как? А? – Спрашивает старик, поглядывая на меня и хитро улыбаясь.

       Я в тот момент, лишенный дара речи не мог ответить, все на что был горазд: лишь молча кивнуть, даже улыбнуться в ответ не получалось. Все эмоции, окромя бесстыжим образом смаковал угощение, отключились. Я понимал, что улыбку старика вызвали моё поведение и закатившиеся в удовольствии глаза, но поделать с собой ничего не мог.

       – Ну, что? – Повторил вновь старик.

       Я опять молча, кивнул.

       – Лепешку бери. Лепешку. Попробуй с лепешкой. Это Гуляби, хорезмская – самая вкусная на свете дыня. Взгляни, какая она на вид солнечно веселая. Наевшись ее, сам становишься веселым и жизнерадостным. Согласен?

       Старик глянул мне в глаза.

      Я был, конечно, согласен. Думаю, я согласился бы со всем, что тогда мне старик говорил и поэтому снова кивнул.

      – В жару, когда обычная пища в горло не лезет, съесть кусок дыни самое то. К тому же дыня способствует образованию в человеческом организме гормонов счастья. Не стоит только мешать ее с другими продуктами, молоком на пример: может случиться неожиданность. Она с лепешкой гармонично сочетается: полезность дыни в этом сочетании раскрывается в полной мере. А до чего вкусно.

      Я утвердительно киваю. Жадно хватаю сочное мясо, старик же не спешит: аккуратно откусывает нежную мякоть. Долго жует, глотнув, делает передых до следующего укуса. И говорит, говорит.

      – Издревле дыню в Азии почитали. В сентябре по случаю созревания дынь устраивался праздник «Ковун сайли». В кишлаках накрывался общий стол, пели, танцевали, играли в игры всем миром.
В Европу, Россию дыня попала поздно в XV—XVI столетии. Тонкая кожура и нежность мяса раньше не давали возможности довезти дыню в сохранности на дальнее расстояние. Если только одну или две, как дорогой подарок, заботливо уложенные в корзину, для важной персоны. Правда, при Алексее Михайловиче Романове в парниках выращивали дыни, но не те дыни родит русская земля: и вкус не тот, и запах, и сладость само собой не та.

      Задумчиво продолжает старик. Он серьезен и говорит, как бы, между прочим, хотя взгляды на меня бросает: интересуется, слушаю ли я его. Я слушаю. Голос его приятен, чист, мягок. Интонация теплая, задушевная: сказочная, в смысле та, что свойственна сказителю. Удивлял старик еще знаниями.

       Вот, что мы знаем о вещах, которыми пользуемся в быту или о продуктах что едим, любим и восторгаемся? Смогу ли я или кто-то из вас также рассказать о чем-то близком и значимом? А? То-то же. Я не нашел ответа на такой простой вопрос. А старик говорил, и слушать его было удовольствие. Все-то он знал о дыне, любил ее и хотел, чтобы я о ней узнал все.

       – Дыня теплолюбивое растение, привычна к засоленной почве, к засухе, плохо переносит влажность воздуха. От того совершенства достигает на родине. Очень давно: до нашей эры дико растущие тыква и огурец опылились и выросло новое растение – дыня. Росла быть может дыня по сей день сорняком, да приметил ее человек. Окультурил путем отбора. А позже путем скрещивания. Более 100 сортов имеет дыня. – После небольшой паузы продолжил старик. – Виной тому климат. Казалось бы, Бухара не далеко от Ташкента, а в Бухаре могли расти одни сорта, а в Ташкенте совсем другие. Поэтому можно услышать Бухарские, Самаркандские, Хорезмские дыни.

Начиная с ранней весны и до начала зимы собирают урожай дынь. По весне маленькая круглая ярко-оранжевая дынька – Хандаляк начинает дынное шествие. Иначе ее зовут Красномяска. Оранжевое сладкое мясо душистое, с хрустцой приносит радость отведавшему ее человеку. Затем поспевают следом летние сорта с более нежной мякотью и наконец, в августе и сентябре созревают осенние и зимние сорта с нежнейшим мясом и умопомрачительным запахом. Именно эти сорта принесли дыне славу.

Наши предки говаривали: «К дыне надо относиться как к женщине: с любовью и нежностью. А дыня в благодарность сделает щеки румяными, зубы крепкими, волосы шелковистыми, а глаза молодыми!». – При этих словах старик заулыбался. – Обращал ли ты внимание, как торговец берет дыню: маленькую с кило весом дыньку, он возьмет бережно двумя руками. В этом жесте и любовь к ней, и забота, и уважение.

       – Дыня — это ягода или фрукт? – Неожиданно для себя, решаюсь я спросить, что  вдруг взбрело на ум.

       – О, к вам, молодой человек, вернулась речь. – Засмеялся старик, сверкая глазами и белозубой улыбкой. – Я уже опасался, не проглотил ли ты вместе с дыней язык. Хе-хе-хе.

Дыня бахчевая культура и относится к виду огурцовых, из семейства тыквы, замечал, наверно, семена в дыне один в один как в огурце только желтоватые и побольше, но как в тыкве имеют жесткую кожуру, находятся все в отведенном для них месте и легко отделяются от мякоти. По сути, она тыквина, но предки ее называли плодом. Райским плодом. Так и говорили: райский плод – мева Кавун. – Ответил на мой вопрос старик, собирая неспешно достархан.

        Я же наевшись, осоловел. Тяжестью налились веки, и тянуло нестерпимо спать. Видимо сказывался выезд чуть свет. Я нехотя боролся какое-то время с этим. В итоге: прилег, опершись на локоть, вытянул ноги, затем глаза закрылись, а голова упала на курпачу.

        Проснулся я: будто родившись заново. Ни грамма усталости. Легкая прохлада теребила мои волосы и одежду, нежно шелестел листвой тутовник. Старика не было. Я вскочил и бросился за остановку: там, казалось мне, стояла тележка и осел, о котором говорил старик. Но… за остановкой никого не оказалось: ни осла, ни тележки, ни дынных корок.
 
С сожалением я встряхнул и сложил курпачу, положил ее на приступок за остановкой и поплелся к машине. Было стыдно: наелся и неблагодарный уснул. Стоило мне открыть дверку, как пахнул дынный аромат: на сидении лежали две большие дыни и завязанные в ткань лепешки.
Вот это да, старик оставил мне дыни, подумал я и побежал назад к остановке, влез на нее, оглядел местность: до горизонта тянулась степь, пустая дорога, ни жилья, ни полей под бахчу не было видно.



                ***

      Возвращаясь той же дорогой, я во все глаза высматривал остановку. Хотелось увидеть ее еще раз. Вдруг там опять будет старик. Хотелось пожать его руку, от души поблагодарить и извиниться….

      Увы, … как я не напрягался, остановка не попалась. Странным это было, хотя подумалось: не пропустил ли я ее. По ходу вкралось сомнение, не дело ли это высших сил: автобусная остановка в степи, дерево раскидистое, для азиатской степи неожиданность, старик не менее странный…. Вспомнились: маленькая курпа, ставшая достаточной двоим, незамеченный достархан, божественная дыня…. А рассказ старика, чуть ли не диссертация….

      Нет, непрост старик, ох непрост. Наверно это Дынный Бог был, думал я, держась за руль и газуя – дома ждала семья….