Закрывают Преображенский рынок

Закрывают Преображенский рынок. Слышишь?
Говорят, устарел, не формат, не торт.
Мол, город должен быть чистым, как выставочный зал, а тут — крыши,
коробки, мешки, и торговец, и пьющий, и чей-то кот.

Может, и правда — анахронизм, пережиток,
место, где вместо кассы — ладонь, где сдачу дают мятой.
Но кто-то забыл, что рынок — не просто набитый брюхо,
а город в городе, со своей, понимаешь, статью.

Десять лет, двадцать лет — тут свои, тут не надо табличек.
Тут знают, кто чей, и кто чья, и у кого болит.
И если сосед отошел — ты встанешь к его прилавку, обычай
такой: не просят, но каждый кинется, а не стоит

в стороне, не за свои же деньги, а просто — за ради
общего дела, за ради того, чтоб не пропал товар.
И вот подбегают двое: «Что вам? Помидоры? Сзади
она, замуж пошла, понимаете, выходить, там пожар,

делов на минуту!» — и вот уже ты не чужой, а свой,
и уже улыбаются, и уже продают за соседку,
и соль, и картошка, и жизнь, и над всей Москвой
невидимая паутина, где вместо «спасибо» — конфетка

в карман, или просто кивок, или завтра придут за тобой.
Антрополог писала, считала, смотрела годами:
как щедрость, как солидарность, как этот рынок живой,
и как он не вписан в таблицы, в квадраты, в программы.

Но приходят другие. С проектами. С планом: «Обновим,
сделаем чисто, прозрачно, фудкорт, рестораны, парковка».
И чертят, и считают, и пилят, и пилят, и любим
свой город до блеска, до хруста, до стерильной уловки.

А рынок уходит. Исчезает. И те, кто стоял за прилавком,
кто был тут своим, кто растил покупателей, как детей,
они разлетятся — кто в спальники, кто на вокзалы, кто плавно
уйдет в никуда, в супермаркеты, в ленты очередей,

где вместо «зайди, попробуй, возьми на вес» — ценник наклейка,
где вместо соседства — конвейер, где кассирша не взглянет в глаза.
А кто-то в конторе, довольный, закроет очередную копейку
в бюджете, и скажет: «Прогресс!» И не вспомнит, что там, за леса;

реконструкции, было живое, дышащее, тёплое, наше.
И только во сне, может, рынок приснится, где старый грузин
кричит: «Э, дорогой, бери абхазские, лопнут, как пляж!»
И дождик идёт, и на ящиках мокрый картон, и один

продавец продаёт за троих, потому что соседка ушла за водой,
и никто не считает минуты, и время течёт не по плану,
и хочется жить. А наутро — забор, и экскаватор, и строй,
и вместо Преображенки — зеркальный объём, и стекло, и охрана,

и фудкорт с бургерами, и люди жуют на бегу.
Но где-то, в углу, под фонтанчиком с квасом, зарыта
та самая соль, что передавали из рук в руку, и ни одному врагу
не взять эту крепость, пока хоть кто-то помнит, как было открыто

всё нараспашку: и сердце, и ящик с укропом, и смех,
и та, что пошла замуж выходить, и вернётся, и спросит: «Ну как там?»
И ей скажут: «Всё продали, ты там как? Успех?»
И рынок смеётся, и светится, и остаётся в оправе

не купленной памяти. А город идёт по своим этажам,
по плитке, по стеклам, по стерильным, причесанным улицам.
И только во сне, припадая к земле, по ночам
ещё слышно, как старый грузин кому-то торгуется, сутулится,

и как продавщицы бегут заслонить пустоту
чужого прилавка — такая у них порода.
И хочется крикнуть: «Не трогайте! Это не рынок, а ту
единственную, что осталась, живую природу

города, где человек человеку — не волк, а сосед,
где можно уйти и вернуться, и знать, что товар не пропадет».
Но кто-то в конторе чертит, и чертит, и верит в проект,
а рынок, как старый трамвай, как троллейбус, как всё, что живет

не по плану, уходит. И лужи на Преображенке, лужи —
они же останутся, будут стоять, отражать облака.
И в каждой — тот самый продавец, и та самая дружба,
и та, что пошла замуж выходить, и ее рука,

которая взвешивала помидоры, и смех, и морщины,
и вечная, рыночная, живая, густая душа.
А сверху — проект, и отчет, и прогресс, и витрины,
и только вода, как и прежде, никуда не спеша,

собирается в лужи, и помнит, и тихо поёт,
что рынок не в здании, рынок — в привычке, в локте, в ладони.
И кто-то во сне продавщицу свою узнаёт
и просыпается в слезах, на бетонном, пустом, на законном

фудкорте. И кофе — пластиковый, и выдох — в никуда.
А хочется встать за прилавок, наклониться над ящиком с мятой,
и крикнуть кому-то: «Эй, друг, заворачивай, это еда,
а не цифры в отчете, не стройка, не квадратура, не злато,

а жизнь». Но уже не вернуть. И трамваи гремят за окном,
и Преображенка спит под асфальтом, под новою плиткой,
и только антрополог всё пишет, всё помнит о том,
как пахло на рынке, как были продавщицы не прыткой,

а тёплой, своею, и как за минуту до закрытья
они продавали друг друга, чтоб каждый успел, каждый взял.
И хочется просто купить помидор, и в ответ улыбнуться, и выть,
но рынок закрыт. И на месте его — идеальный вокзал.