Совушке

Март тычется
слюнявым языком
в пустой стакан,
с коричневым остатком,
коричным, полутерпким,
полусладким
фраппе со льдом и
взбитым молоком.

За руль забытый.
Фонарей река
течёт меж ног
распутным покрывалом,
где нам друг друга
так недоставало,
где рушились мгновения
и века...

В гостиничную
маятность витрин,
где ты недолго
ощущала вечность,
кусалась, мучалась,
ласкала плечи,
где я с тобою
был слуга и господин…

Пальмира в акварелях
Бенуа,
в слезах ахматовских
и хармсовском гротеске.
А я топлю,
качаясь на подвеске,
и от весны
кружится голова...

Там стаи
голубиной гопоты,
топочут по дворцам
и тротуарам,
там за меня
мурлычут мемуары
ободранные
рыжие коты.

Ты мне прошепчешь,
кутаясь в шанель:
"У нас так редко
зажигают звезды.
Капелям - рано,
а метелям - поздно.
Давай придумаем
наш питерский апрель?"

Я в пол педаль давлю,
давлю, давлю.
Уже за сотку, здесь
не разогнаться...
Мне снова двадцать,
можно не стесняться,
и я одну тебя
люблю, люблю...