Семь ловушек для эгоиста - 3. Волчье солнце

~СЕМЬ ЛОВУШЕК ДЛЯ ЭГОИСТА~

Я имел неосторожность пообещать друзьям дописать "Летопись волка" — и, если честно, я возвращаюсь к этой повести с огромным удовольствием. Потому, что всё в ней — правда.

Семь смертных грехов, через который проходит каждый, желающий стать человеком — основа этих глав.

Предыдущие две я оставляю Вам в аудио формате

https://vk.ru/wall-51107573_23133

Послушайте в свободное время, прежде чем читать третью главу.

Они прочитаны удивительным голосом  Игоря Ященко. И слушать их весьма увлекательно, благодаря его таланту чтеца. А третья дописана только что. Надеюсь, вам будут интересны и дальнейшие приключения волка. А волк, зная это, наконец-то допишет  историю своих грехов.  Спасибо вам!

3. УНЫНИЕ
 
 Если люди лечат уныние пением, то волки — воем. Луна сегодня восхитительно круглая, как серебряная монета на цепочке, что висит  у меня на шее уже лет двести. Не верьте, что оборотни боятся серебра — это миф, позволяющий нам копить его в десять раз быстрее, чем всем остальным. Рана от серебряной пули затянется через сутки, пуля ляжет в ладонь холодной лодочкой, плывущей сквозь время и однажды превратится в золото.

Я  не люблю деньги, но люблю их дары: скорость, красивые костюмы, хорошие ботинки, движение стрелок старых  добрых Tissot на левой руке.
 
 Люблю доставать с антресолей древние пыльные коробки, полные серебра. Охотники страшно тщеславны. Каждая пуля имеет свой знак, автограф убийцы. У некоторых он прост: пара насечек или первая буква имени, а некоторые создают целое произведение искусства  — серебряные штучки полны монограмм, лиц, дат...

 О, как  разочаровываются они  не найдя ни жертвы, ни пули! Серебра полно —поэтому  я давным—давно не выходил в ночной город на четырёх лапах. В этом нет никакой необходимости — город и без меня полон волков и шакалов, не являющихся оборотнями. Они люди, обычные люди со звериными душами, готовые растерзать любого за тёплое место под солнцем, где-нибудь на Ривьере.
 
 Я же просто люблю Север. Люблю этот город — тонкий и острый двойник других городов, городов за гранью, за чертой — о которых людям знать не положено.
 
  Но и здесь режутся о его острые грани многие... Он принимает всех, но не всех отпускает живыми. Многие уходят, даже не заметив, что их души нанизаны теперь на острые шпили Петропавловки и Адмиралтейства, как белые флаги — знаки древним богам о том, что живы ещё мрачные духи этих мест. И льются и льются по небу эти белые полотна, прожженные лунным светом, изодранные небесными тварями, невидимыми человеческому глазу.

Свой шрам от раны, полученной в этом городе ношу и я. Он тонок, но глубок. Он светится на заре фиолетовым пламенем, но не затягивается. Он порожд;н грехом, доныне мне неизвестным — унынием. Ночами без тёплого спокойного сна, неделями тоски и тумана. Взаимной любовью без веры в неё. Я расскажу вам о ней.

Долгими холодными ночами этой зимы я, до последних звёзд, сидел в эркере своей прекрасной гостиной, глядя на пустое кресло напротив. Фиолетовый бархат обивки шептал о прошлом, в котором мне больше не было места. Железная логика зверя и привычный анализ всего вокруг не оставляли мне шансов играть с реальностью так, как это делают это люди вокруг. Я безжалостен к другим только потому, что в первую очередь безжалостен к себе.

Я устал жить среди масок — я жаждал увидеть лицо. Е; лицо, которое я начал забывать среди бесчисленных ролей, которые я принимал за истину каждый раз. Наяву и во сне я так долго снимал с неё эти маски, что когда была снята последняя — под ней оказалось только зеркало, которое взглянуло на меня моим же  стальным взглядом — и больше ничего.

О, как сожалел я о снятых масках, понимая, что все они вместе и были е; лицом. И только эта вера и требовалась от меня. Вера в то, что каждая маска — её истинное лицо. Но удерживать всех их вместе было для меня слишком трудной задачей. Задачей, не имеющей решения — а без него для меня не было смысла в этом бесконечном карнавале.

Но долгими  ночами мне отчаянно хотелось увидеть в этом кресле хотя бы тень незримого присутствия моей любви. Я зажигал свечи, пил вино, вдыхал дым сотни колумбийских сигар и выдыхал пепел сгоревших внутри меня царств прошлого, настоящего и будущего.

Я ждал. Ждал знака. Лёгкого облака печали моей любви, тихого прикосновения. Всего, что могло превратить зверя в человека... Я ждал не знака — звонка. В белой тишине, которую я всегда нарушал первым, мне, волку, впервые в жизни захотелось человеческого ответного шага в мою сторону, ответного жеста, не вызванного мной самим.

Но она уже надела новую маску, чтобы играть в следующую игру. Маску косули обречённой на заклание, жертвы, ждущей своего палача.

Я отступил во тьму, сделал шаг назад, потому что роль, написанная для меня никогда не была и не будет моей.

Тетива не кричит перед тем, как пустить стрелу. Имя ей —  тишина. В этой тишине я и поймал свою стрелу, не зная о её приближении. Стрела — не пуля, я сломал её, но не сразу смог вытащить.

Она засела в моём плече,  близко к сердцу, серым наконечником тоски и безысходности. Я любил. Это осознание пронзило меня ещё тысячью невидимых стрел.

К сожалению, как и любой волк, я способен на этот подвиг только один раз. И свою попытку любви я использовал. Человеческая же природа требует следующих и следующих попыток. Эта система для меня непонятна и смешна. Но это их право.

Я же, который раз, пытаюсь достать наконечник стрелы на самом пороге весны не для того, чтобы выйти на новую охоту за женщиной, а только для того, чтобы почувствовать прежний азарт свободного зверя /прекрасно понимая, что былая лёгкость бытия утрачена для меня навсегда/.

Но и в этом есть свой смысл. Путь зверя — это путь древнего лесного духа в сторону горизонта, в сторону человека, а потом и в сторону небесного существа.

Я достану этот наконечник, я пройду через тысячу серебряных пуль туда, где выше моей Луны однажды покажется краешек небесных земель.

Я — оборотень, истекающий кровью в уютной гостиной своего дома. Невидимый никому и, значит,  неуязвимый до самого рассвета.

Я смотрю на пустое кресло напротив меня. Фиолетовый бархат зовёт к себе тенью тепла е; тела... Тепла, в котором можно забыть о том, кто ты на самом деле.

Тонкий шрам ноет болью потревоженный раны, дикие желания танцуют в огне свечи, уныние выводит на моих стенах письмена, сулящие мне грядущие одиночество и тоску на долгие годы. Но теперь я готов. Я посажу в пустое кресло напротив меня Верность волчьему Солнцу — если не любви, то памяти о ней. В человеческом мире почти любой заменим. Солнце восходит там многократно, но это одно и тоже Солнце.

Рано или поздно моя любовь найдёт себе кого-нибудь и забудет про эту летопись. В волчьем мире такое невозможно. Я пью за это сегодня, сжимая в ладони серый наконечник копья.

Я улыбаюсь. В моём кресле, с первым лучом рассвета, царит покой без теней.

Мне больно. И так будет всегда. Но уныние уже уползает огромной раненой змеёй вместе с ночными тенями. Я пью за мою любовь, за все её дары, принятые мной. За фиолетовый шрам возле сердца,  пылающий в каждое полнолуние... Я слышу свой собственный вой, но в нём уже слышна и песня.


Пятница, 13.03.26