О! Уже затрещало...

СДВИГ ПО МЕРИДИАНАМ
Глава 7-я. О! Уже затрещало ...

Кто-то написал: «И вновь начинается бой ... И Ленин такой молодой! И юный Октябрь впереди!» Я, читая, восклицаю: «Господи, как красиво!» Особенно для тех, кто в этом бою не участвовал! И для тех, кто не испытал последствия такого боя! Хотя … последствия то были разные … Но, впрочем – это общие слова. А юный Октябрь – вот он … уже не впереди ...
Ленин, но не молодой, уже мог трезво думать, тем временем пересёк границу нашей российской Финляндии в запломбированном вагоне. Да, пересёк границу и «совершил» революцию! Как нужно было ненавидеть Россию, чтоб нанести такой колоссальный урон России на столетия вперёд! Об этом написано столько томов, столько пролито нектара с одной стороны и яда с другой стороны, что писать что-то ещё – лучше не очистишь, и лучше не очернишь! Хватит! – Оставим его в покое. Пусть лежит до своей поры на главной площади России! Только вот вопрос – он ли «со товарищи» совершил революцию? Не его ли руками какая то невидимая, мощная сила загребала жар и продолжает загребать до сих пор, разжигая ненависть между людьми?! Так и в Дьявола можно поверить.
А тем временем заканчивался роковой 1917-й год.
Петр Петрович Мостовой, сорокалетний рабочий – передовой слесарь завода «Арсенал», учреждённый ещё Петром Первым, выпускающий продукцию сугубо военного назначения, пришёл домой раскрасневшимся и в очень поднятом настроении. А как же?! – Баба давеча была в деревне, привезла говядину и добрый кусок сала, а в самом Питере где-то надыбала пшено. – Затарилась. Два несовершеннолетних сына, встретили его с радостной улыбкой. Старший девятнадцатилетний сын – Сашко, остался на заводе, в охране из рабочих. Жена стояла поодаль, возле обеденного стола с двухгодичной дочкой на руках и ждала какую новость он принесёт на этот раз.
Через пол часа , слесарь Пётр Петрович, сидел за столом возле большой миски борща с кусками говядины, втягивал приятный аромат пищи и тёр уже помытые руки, ладонь об ладонь, нагоняя аппетит. При этом вскользь про себя заметил – «Петербург голодает, а я то с мясцом борщик кушаю». На руки сливал ему тёплую воду средний тринадцатилетний сын, тоже Петро, как и его отец. – Пётр Петрович, вытер руки полотенцем, что подала жена, потрепал ласково по голове сына и сказал ему –
– Через год тоже пойдёшь работать на завод. Уже наш, собственный, принадлежащий всем рабочим. В том числе и нам с тобой.
Жена его, просто – Лена, которая привыкла со своим мужем ничему не удивляться, ставя миску борща на стол спросила.
– Говорят вы захватили завод в свои руки?
– Откуда такие новости?
– Всё тебе расскажи … сорока на хвосте принесла …
– Ну – ну! – ответил Петр Петрович, и зачерпнул ложкой ароматный борщ.
– Теперь может и у тебя будут слуги, как у Абрамовича, и борщ тебе будет подавать красивая молодуха? – Пётр Петрович настолько удивлён был вопросом, что так и не поднёс ложку ко рту и опустил её обратно в миску. Он уставился на жену и молчал добрую минуту вопросительно смотрел на неё. Та тоже молчала. Потом у него вырвалось –
– Ишь, как у тебя мысль работает … а может быть … ладно давай поужинаю – потом покалякаем. – Жена отошла в сторонку и взяла вновь на руки маленькую дочь. Та все это время тянула к ней руки.
Пётр Петрович поел. Вначале борщ с мясом, потом рюмочку рябиновой настойки, потом полную тарелку пшённой каши со смальцем, потом выпил полную кружку клюквенного извару, чуть подслащённого, (с сахаром беда в Питере, как и со всем остальным!), потом смачно крякнул, потянулся, откинулся на спинку крепкого срубленного на питерской фабрике, стула и закрыл глаза.
Вот если бы не Абрамович, почти сосед, что имеет свою мануфактурную и гончарную лавку, да свой выезд с собственным кучером, да слуга и горничная, то можно было бы сказать, что жизнь удалась!.. А так – нет! Нет, нет! – Для того он и член тайного революционного комитета. Правда – что такое революция и, что такое комитет он мало представлял. Но раз вляпался – то вляпался! Нужно продолжать!
Что продолжать, пока никто не знал. Болтовня сплошная, да листовки! Но Николашка с поста своего слетел. Говорят отрёкся полюбовно – в пользу сына. Сын ещё не совершеннолетний. Но во франции, сказывают, становились на престол и одиннадцатилетние.Что оно будет – посмотрим, а пока что рулит страной какая-то дума. Через день тайная сходка – нужно вопрос задать.
Сытый желудок клонил его в сон. Он ещё пару раз приоткрыл глаза, посмотрел на свою грудастую жену с глубоким вырезом декольте на сарафане, где - то внутри его потянуло  в сторону декольте, но Морфей окончательно прибил его и погрузил в свои объятья. Сейчас Морфей был милей и слаще. И полетел он на бричке Абрамовича, так снилось –  забрал у него законно, по меркам и призывам революции! Полетел по снежным сугробам Питера, а рядом дышала в его открытую грудь, молодая горничная Абрамовича. Ему было приятно и он так бы и пребывал в таком состоянии вечно!
Но  неприятный бас раздражённо потянул его в другую сторону, он сковырнулся в снег и открыл глаза. К сожалению ни брички, ни снега не было! Возле двери стояли два мужика. Это были сослуживцы его родного завода, дававший лично его семье до сих пор борщ с мясом, и пшённую кашу на смальце. Но ревком обещал больше! А больше – это как?! – По его понятиям, и понятиям сослуживцев, что сейчас стоят перед ним – роли должны поменяться. Теперь Абрамович и такие как он, капиталисты проклятые, должны хлебать щи, только без мяса, а он забрать карету у Абрамовича и всё ему принадлежащее, должен чувствовать себя хозяином положения! – Да что там положения – хозяином страны! Только как? –  Было немного невтемяшно. Да что там – немного!? – Совсем невтемяшно! Вот и пришли к нему два товарища, претендующие тоже на завод, обсудить в узком кругу, чтоб на сходке задавать вполне прозрачные вопросы.
Один, из вошедших, а именно Витька Пономарёв, вынул из кармана и поставил на стол бутылку самогона. Была в Питере и казёнка, но самогон покрепче будет. Да и самому выгнать можно из клюквы, а её было осенью навалом. При чём, ставя бутылку на стол, Витька засмотрелся на крутую, чуть ли не вываливающуюся из сарафана грудь жены хозяина. Видно тоже повечерял борщом с мясом и кашей со смальцем. На голодный желудок как то не тянет! Пётр Петрович тот взгляд заметил, скривил в недоброй полуулыбке рот и сказал, обращаясь к жене.
– Ты бы ушла в спальню да укладывала дочку спать. Дай по серьёзному поговорить мужикам. –
– Как бы не так! – Возразила жена. – Говорят, что уже появился манифест, я, правда, точно не знаю, что такое манифест, но он, нас женщин с вами подравнял, и дескать там написано, что страной будет управлять и кухарка. А я кухарка и тоже претендую на управление государством! –
– Ишь Ты! – Воскликнул вошедший Николай, вместе с Витькой. Но дальше развивать свою мысль у него не хватило пороха, хоть и был он хороший слесарь ... и  замолчал. –
– Ты гляди, время то прошло с гулькин нос, а бабы уже нахватались! – съязвил хозяин. Потом обратился к жене: – Ты на себя хоть шаль одень, если хочешь побеседовать, а гости уйдут – мы с тобой поговорим отдельно! – И он скривился, стиснул зубы, стукнул кулаком по столу и посмотрел поочерёдно на вошедших друзей и сказал : – Если честно, я не за такую революцию, чтоб моя баба, на мне верхом сидела. – Оба вошедшие приятно улыбнулись и утвердительно качнули головой. Видимо и они были того же мнения о своих бабах.
Выпили по первой рюмке, крякнули, загрызли кусочком сала бех хлеба, что нарезала Петра Петровича жена, уже закрывшая свою грудь шалью. И Витька начал свою речь.
– Ну хорошо, вот я токарь, я работаю на станке, что обтачивает заготовки снарядов для сорокапятки, я заберу станок, потому, что он, по решению революционного комитета, и самого Ленина – мой. А что достанется мастеру, инженеру тому же, я что должен отдавать кусок станка? А как делить его? Я, например – не согласен, чтоб делить станок, на котором работаю … А что достанется бухгалтеру? Тому же кассиру? – Что – вся касса с деньгами? А само здание, где эти станки стоят? Кусок стены, что ли? – Я например хочу тот кусок, где находится входная дверь, чтоб смотреть кто уходит, и что уносит под полой из завода? Чтоб сказать ему – «Ты братец уносишь сейчас не царское, а моё кровное! – Так не пойдёт»! Вот все эти вопросы мы должны решить вот здесь за столом, за этой рюмкой самогона, что я держу в своих руках! – В этом месте ему надоело держать её в своих руках и он опрокинул содержимое рюмки в своё горло. Потом посмотрел на всех, а особенно на жену Петра Петровича, чтоб определить какое оставил впечатление от своего спича.
На его взгляд он говорил умные вещи. Потом продолжал. – Вот сейчас я закусываю самогон у Петра Петровича салом. Где он его берёт – не знаю. Но многие в Петрограде о нём могут только мечтать. Я сегодня пообедал с мясом, а что будет завтра – кто мне скажет? Зарплату повысили, да! Я получаю почти двести рублей, но фунт мяса на рынке стоит уже три рубля … и то – свинины, а не говядины. Вот и посчитай. – В разговор вступила жена Петра Петровича. Она приподняла шаль, чуть приоткрыла свою аппетитную грудь и сказала –
– Места нужно знать! С тех пор как удрала семья Абрамовича в Парижек, в его лавках остались только горшки. А ведь и мясо было! – Сейчас как корова языком слизала. Я, например, езжу в деревню к своим. Там ещё можно мясо купить по сносным ценам. И нам хватает. – Работают то уже два мужика. Нужно только угадать когда кто-то зарежет бычка, или кабана заколет в деревне.
– А что у Абрамовича, так и не отобрали лавку, буржуйская его душа?! – спросил неразговорчивый Николай.
– Ну отберёшь лавку! – Не упустила внести свою лепту в разговор жена Петра Петровича. – Там одни горшки остались – а что в них варить? – Сам же задал такой вопрос.
– Варить, пожалуй сейчас нет чего, но ведь для чего -то и приехал в наш Питер большевик, господин Ленин, наверно же, чтоб варить было что. – не унимался Николай.
– Не господин, а товарищ. – Поправил его Виктор и замолчал. Жена Петра Петровича была рада, что настал момент, теперь она может говорить на равных и съязвила. –
– А что, твой товарищ Ленин из Женевы говядину дешёвую привёз? – Если привёз – то где она?
– Может и привёз да не для всех! По Сеньке и шапка! – Вступал постепенно в разговор Виктор. – На рынке есть всё, но из под полы.
– Скажите спасибо, что вы арсеналовцы. У вас ещё платят. А вот у моей знакомой муж извозчик. Казалось профессия денежная, но почти никто на перекладных не  ездит. Если и ездят то одни революционеры с винтовкой, но те ничего не платят. Считают, что время пришло жить им нахаляву.
– Ну они же жизнью рискуют – вставил свою реплику Виктор.
– Те кто рискует жизнью кормят вшей на западном фронте, а эти сидели по подвалам, да народ бунтовали. Вот вы хоть и мужики, но многое не знаете. Мы бабы больше знаем, потому, что у нас сарафанное бюро. –
– И что же ваше сарафанное, как его там, настрекотало? – Спросил у жены недовольный Пётр Петрович. –
– А то и настрекотало – ответила тридцати восьмилетняя  Лена – что кроме вашей тайной сходки, кто там её затеял, будет и всеобщее собрание, на котором выступит сам Ленин. Потому у вас и управляющий другой, а не тот что вместе с женой Абрамовича в Париж удрал. – Это сообщение привело всех в ступор. Молчали минуты три. Заговорил первым неразговорчивый Николай.
– То-то я и смотрю почему на заводе много появилось людей с красными повязками, а под полой угадывается наган. Вот оно к чему. Но лично я не думаю, что появится сам Ленин – держи карман шире! Никто не знает как он выглядит. А ходят слухи, что он трусоватый. Вместо себя пошлёт козла отпущения.
– Ты поговори так! – Прийдут те что с красными повязками на рукавах и ты тю-тю! – Предупредила Лена.
– Ладно, братцы, мы уже ячейка. – Выступил хозяин дома. –  Теперь нужно выработать вопросы, которые будем задавать этому …
– Ленину … – подсказал ему Николай.
– Вы хоть и мужики, но бестолковые! – Осмелела Лена. – Кто вас подпустит к новому царю? Ты директору завода много мог задавать вопросов?
– Так то директору – он был строгий – возмутился хозяин дома, а потом к жене – Ты бы шла уже спать! Дай мужикам по душам потолковать. – и скривил кислую мину. Виктор возразил. –
– Пусть сидит, бабы тоже, бывает, говорят правильные вещи. Тем более власть то переменилась … и это, вот …
– Ты, Виктор, не того!.. – На полном серьёзе с надрывом возразил хозяин. – То - то я вижу, что она тебе баньки строит, а ты потакаешь ей! – И к жене – а ну ка брысь отсюда пока фонарь под глазом не засветился! А то ещё нужно посмотреть, чего это Виктор именно сегодня пришёл к нам о политике говорить! Именно в тот день, когда тебе пол дня дома не было! Где шлялась?
– Ты, глянь! Чёрт ревнивый! Ты из каких ковришек сегодня кашу пшённую жрал, что ли ты пшено принёс?! – Вчера ни крупинки не было! – Я по всему Питеру мотаюсь, всё пропало, как корова языком слизала. Ни дня без каши не сидел. Видите мужики, как с ним политические вопросы решать, если у него на уме одно –  только б никто к его бабе за пазуху не посмотрел! А если б и посмотрел, глазами много не слижешь! Можешь потрогать – какие были, такие и остались! – И она раскрасневшаяся сорвала из себя шаль, и все обратили особое внимание, что у неё под сарафаном. На этом месте Пётр Петрович вскочил с табуретки с самыми серьёзными намерениями по отношению к своей жене, но нужно, чтоб проскочить, отодвинуть табуретку на которой сидел Николай. А он, увалень, так и остался сидеть, то ли в силу своей лени, то ли, чтоб потушить маленький пожар. Лена встала, отошла на два шага от стола и остановилась раскрасневшаяся, подобно нерушимой скале! Сын их тринадцатилетний Петро, всё это время стоял у открытой двери между залом и спальней, с полуоткрытым ртом, слушал и впитывал всё что они говорили, чтоб набраться житейской мудрости. Но когда он почувствовал, что дело запахло керосином, заговорил … и уже по взрослому. –
– Вы, батя, поосторожней. Я уже сильный! А то я расскажу мамке как вы щипаете за задницу, а то и за другие места служанку Абрамовича, при каждой встрече. А та заливается хохотом … Уже знаю ... в гимназии о всём говорят к чему такие штучки приводят! – Петр Петрович вскипел, стукнул кулаком по столу и крикнул –
– Ах ты засранец! И ты туда же! – Потом мгновенно успокоился, сел и заговорил обращаясь к Николаю. – 
– Представляешь, Колёк, я им всю душу, а они всё равно козырь за мамку держат …
– А как же иначе? – Ответил Николай – кто то должен защищать женщин. На то и сыновья. Ты что не защищал свою мать?
– Да защищал – ответил тот лениво и зачем - то уставился в свою уже пустую рюмку. Спиртного больше не было.
На этом компания, так и не договорившись о вопросах к товарищу Ленину, как - то, по негласному, но обоюдному решению разошлась. В каком русле пройдёт разговор между оставшимися супругами мы так и не знаем, хоть и догадываемся.
Два корыша молча от Петра Петровича уходили домой. Им было по пути. Их думы переключились на свои семьи, а может ещё на что -то, но говорить не хотелось.
Мела позёмка. Тускло кое где блымали фонари. Два раза встретились патрули. Группой по три человека, в ушанках на самые глаза и в солдатских шинелях с красной повязкой на рукавах, и с винтовками на перевес. Чтоб поудобней тут же – выстрелить. Но говорили, что в тех винтовках только по одному патрону, а то – и ни одного. Всё война съела. За то есть штык – то же грозное оружие.
Пусто! Петроград, хоть говорят, где то и кипел, но вот сегодня ночью замер. Хотя бы запоздалый кучер одноконкой проехал. Хотя бы собака из подворотни гавкнула! А то ж нет! Только под сапогами охранников новой власти тихо проскрипел промороженный снег. И тут же эти звуки растворились во мраке ночи и в какой то безнадёге ... тягучей … серой ... как голодные волки ...