Мороз

Сад затих, не шелестит листва,
Вспоминаю снова я Движение
И полубессвязные слова
В цельные слагаю предложения.

Меня ведь окружали византийцы,
И рушилась империя, и часто
Какие-то бродяги и блудницы
У стенки Цоя били педераста.

Я не замажу кистью штукатура
Готическую живопись свою,
И мне милей всего литература,
От вас, друзья, сего не утаю!

Я не могу дословно и буквально,
Как попугай кричать всем: — Ка-ка-ду!
Пусть созданное мной не гениально,
Под рамс и Фета, надо, подведу.

И я не грежу ни славянофилами,
Ни Западом, а близким мне был Лес,
Давай, пойдём, из хаты «черта» выломим,
Чтоб там Христос воистину воскрес!

Ночной гудрон и шелестение шин,
И черный ход вещей неразрушим,
Хоть и хромает, кто его вершит,
Но в лагере за клубом не шуршит.

Мы плыли по отчаянным волнам
Без плота и спасательного круга,
И трудно было научиться нам
В кромешной тьме не пострелять друг друга.

Нам не было обратного пути,
Друг с другом разлучиться не сумели
И научились все-таки идти
Плечом к плечу навскидку и не целясь.

Идут ли деньги? Смотрит косо
На нас сейчас простой народ,
На нас сегодня нету спроса,
В охрану мало кто берет.

Не узаконит беззаконий
Ни царь, ни Бог, ни адвокат,
Не покупается цирконий,
Стволы закопаны лежат.

Стихи похожи на сухие крылья
Исчезнувших, сгоревших мотыльков,
Сергей, меня ты слышишь, Чудаков,
За «Ипполита» мы не позабыли.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Мороз был -40, на Арбате ночью
Из недр метро, как будто из вулканов,
Людские толпы вырывались в клочья,
Ища спасенья в лобби ресторанов.

Но всё ж на стужу было непохоже,
Никто мороз не проклинал сквозь зубы,
А у меня делирий шел по коже,
Сквозь снежный блеск ты проебала шубу.

Когда?… конечно, в звонкое от зноя,
Давно уже забывшееся лето,
Пшеничное, ржаное и льняное,
Как белый хлопок или стих поэта.

Тогда сильнее не было желанья,
Мечта такая, — сколько красоты в ней! —
Чтоб ты всегда со мной была бы, Таня,
И в душный зной, и в негу чистых ливней.

Вот что хотелось увидать воочью,
Мне было надо устоять в то лето,
И был мороз под -40 этой ночью,
И ты стоишь раздетая при этом,
Казалось, это видят даже дети.

(Я докажу, что лгут и дети,
Я им не верю ни на грош,
Как так, а властвуют на свете
Боль, лицемерие и ложь.)

…и без чулочков, разграфленных сетью,
И я подумал:
— Лучшее на свете дубак любви,
Что зреет раз в столетье!

Где твое личико смуглое,
Нынче смеется кому,
Эх, одиночество впуклое
Выпукло мне одному…

Ранней парижской весной
В утренней девственной мгле
Дуб захимичит с сосной,
Таня вернется ко мне.

Коль буду увечить, калечить,
То только своею рукой
Удастся жене обеспечить
Ей надобный мир и покой!