Суд Пилата

В претории, где мрамор холодит,
Где римский орёл смотрит с высоты,
Прокуратор в терзаньях сидит —
Меж долгом и правдой, разорваны мосты.
Перед ним стоит Муж в венце терновом ,
Кровь алая стекает по лицу,                                        В израненном том Назарянце
Он видит свет, пронзающий мглу.
«Царь Ты Иудейский?» — вопрошает,
В ответ — лишь тихое: «Ты говоришь».
И сердце Пилата замирает:
Пред ним не бунтарь! — Пред ним Высшая Тишь.
Синедрион давит, как жернова,
Каиафа шепчет: «Кесарю — измена!»
И каждое их слово ядовитое
Сжимает горло.
«Нет вины, я в Нём не нахожу!» —
Кричит толпе он разъярённой,
Но голос его тонет в толпе глупцов,
В безумной, кровожадной.
Он мечется меж страхом и сознаньем,
Меж Кесарем грозным и Божьей Правдой,
Терзается душевным колебаньем:
Как быть судьёй, когда ты сам неправый?
Жена шлёт весть: «Не трогай Праведника!
Мне снился сон — в нём ужас и беда!»
Но давит власть,
И требует толпа: «Распни! На крест его!»
«Сей — Человек!» — последняя попытка,
Являет он избитого Царя.
Но ненависть слепая,
Окутала безумцев, злобой мрака.
Вода в серебряной чаше плещет,
Пилат омывает дрожащие ладони:
«Невинен, я в крови Его!» — трепещет,
Но совесть жжёт сильнее всякой боли.
«Варавву или Иисуса?» — вопрос последний,
Надежда теплится: быть может, пощадят?
Но выбор толпы — словно вихрь :
«Варавву дай! А Этого — распять!»
И подписал он приговор дрожащею рукою,
Предав на смерть Того, в Ком не нашёл вины.
С тех пор его терзает вечное страданье —
Знал Истину, но выбрал путь иной...
Две тысячи лет имя Понтия Пилата
Звучит предупрежденьем сквозь века:
О том, как совесть может быть распята,
Когда пред властью дрогнула рука......