Люди! не материтесь на еду и при еде во время еды

Вахтовый ужин. Столовая гудит, как растревоженный улей. Сотня мужиков, пропахших мазутом, пылью и усталостью, жадно поглощает еду. Но над звоном алюминиевых ложек и гулом голосов то и дело взлетает жирный, многоэтажный мат. На еду не просто жалуются — её кроют последними словами, сквернословят прямо над тарелками, втирая грязь своих слов в то, что дает им силы жить.
— Опять эта хя! — выплевывает рослый парень, брезгливо ковыряя вилкой. — Булка сухая, суп — вода еая... Совсем нас за скотов держат!
Его поддерживают гоготом. В воздухе повисает скверна. Люди едят, перемежая святой дар жизни с матерщиной. Я смотрю на это, и внутри закипает праведный гнев. Я ведь не в шелках родился. Я из простой рабочей крестьянской семьи, где с детства знали, как пахнет пот и как тяжело достается каждая крошка. Я помню, как сидел в камере на «губе», где нас кормили как свиней или собак — в мятом тазике на толпу, и там же хлеб, и компот в мутной банке из-под майонеза. Там ты понимаешь: еда — это дух. Это право дожить до завтра.
А эти? Живут как быки в стойле. Книг не открывали, дальше своего носа не видят. Зажрались. Для них суп — это просто топливо, а повар — прислуга. Они не видят за тарелкой ничего, кроме своего раздутого "Я"
Я встал, и мой крик грохнул на всю столовую, на все сто человек.
— Подлец! Негодяй! — крикнул я так, что ложки у всех замерли в воздухе. — Ты на что пасть свою гнилую открываешь? Ты на еду материшься?
В наступившей гробовой тишине я видел их пустые глаза. Они не понимали, почему «мужик за угловым столом» вдруг взбесился. А я видел за их спинами тени тех, кто не доел, не дожил.
Еда — это священный эгрегор жизни. Вы, сорокалетние лбы, забыли, чью землю топчете? Вспомните блокадные годы Ленинграда и Дорогу жизни. Там за булку хлеба могли убить, там каждый грамм муки с опилками был дороже золота. Люди умирали с достоинством, шепча молитвы над крошками, а вы орете матом над полной тарелкой горячего супа!
Вспомните голодомор Поволжья, когда матери сходили с ума, не зная, чем накормить детей. Вспомните ледяной ад ГУЛАГа и бараки Освенцима, где за пустую, вонючую баланду молились как за чудо, потому что она означала еще один день жизни. Вспомните тех, кто сегодня сидит в подвалах оккупированных районов, забившись в углы под гнетом ВСУ, и мечтает хотя бы о глотке горячей воды, не говоря уже о хлебе.
Когда ты материшься на еду, ты плюешь в лицо миллионам замученных голодом. Ты оскверняешь память своих дедов, которые знали: хлеб — это жизнь.
— Вы люди или животные? — добавил я уже тише, но так, что каждое слово весило по пуду. — За столом сквернословят только чмыри. Если не нравится — молча отложи в сторону и не ешь, продолжай трапезу других блюд. Но пачкать трапезу матом я не позволю.
Я начитанный человек, мой словарный запас в сто крат больше их матерных огрызков. Я многогранный: во мне живет и крестьянин, знающий цену зерна, и интеллигент, хранящий культуру. Я не чувствую замкнутости среди них, я чувствую их нищету — духовную нищету.
Я не стал доедать. Просто прекратил трапезу, развернулся и пошел к выходу. И в этой мертвой тишине я услышал у себя за спиной притихший шепот, вопросы тех, кто меня еще не знал:
— А кто это?
— Это Иван Иваныч наш.
На следующее утро мир стал другим. Мужики начали здороваться первыми, женщины уважительно кивать. Я не просто их переорал — я их осадил своей правдой. Им стало не по себе от собственного чванства.
Еда — это святыня по своей природе. Она впитывает твою энергию. Если ты ешь с матом — ты ешь яд. Если ты ешь с благодарностью — ты обретаешь силу
Будьте людьми, а не скотами у кормушки. Уважайте труд повара, уважайте память предков и цените то, что имеете сегодня. Ибо завтра может не быть и этой корки. Помни: твоё достоинство измеряется не вкусом булочки, а чистотой твоего сердца и языка за столом.