д. Л

Когда ты приходишь – прозрачней и шире становятся рамки, пути и пространства.
Размноженный образ, явление-триггер для граней, незримо сомкнувшихся пастью, ты сеешь капканы эмоций несметных
(не зная зацепок – вовек не распутать),
как смерч, что проносится яро над веком худых червоточин, разломов и смуты.
На благо ли вечностью был ты отмечен?.. Проклятием разом со штормом ревущим той силы, что манит, и дарит увечья, и хлещет из ран кантиленой созвучий бессонницы сердца и жажды распада – себя и последствий издёвок надлунных?

Коснувшись, не выбраться – жечься и падать Икаром в души исполинские дюны.
Кто только нашёл в них ключи к исцеленью?..

Искусство питает бутоны расстройства, в чьём шёпоте боль обращается целью,
чьи стебли к грудине цепляются остро,
чья бездна – просветы в мутнеющей яви.
Увядшему цветом в садах омертвелых найдутся причины ли снова воспрянуть?
Уснувшему в пене морских колыбельных, что кутают берег собой неприметно, настанет ли время опять возродиться – с восторгом баллад птицеглавого ветра,
из мира жасмином цветущих аддикций,
восстать, словно рёв океанских молебнов о судьбах скелетов потерянных лодок?

Сны тают, но опиум их неизменно туманит движения в рифах подкорки; размытые тучи, как взмах мастихина, ложатся сурьмой на сквозистые окна...
Лишь память о всполохом бьющихся крыльях
всё крепнет,

и вряд ли теперь уже смолкнет.