Посвящается моему боевому товарищу, позывной Моряк

Нас было трое в мареве рассветном,
Три тени, вросших в выжженный гранит.
Но небо стало злым и безответным,
И воздух сверху вкрадчиво звенит.
Удар с небес — бездушный, электронный —
Рассек покой и плоть шрапнелью в кровь.
И горизонт, свинцом закрепощенный,
Нам выставил в упор немую бровь.


Один упал. Другой молчит, бледнея.
А дрон кружит, как хищная оса.
И я беру на плечи, пламенея,
Того, чьи замутились небеса.
Пятнадцать километров — пятнадцать кругов ада,
Пятнадцать километров по костям.
В подошвах хруст разбитого распада,
И плоть взывает к пройденным путям.


Он стал скалой, свинцовою горою,
Впиваясь пальцем в порванную ткань.
Мы связаны единою бедою,
Переступив за солнечную грань.
Шаг за шагом — вязкое болото,
Пот застилает выцветший прицел.
Усталость бьет сильней, чем пулеметы,
Но я несу, пока я сам предел.


За тридцать метров смерть летит, ликуя,
За каждый метр — соленый, горький вдох.
Под тяжестью хребта, почти не чуя,
Как дышит он в затылок мне, оглох.
Мой позвоночник — выгнута струна,
Душа — как уголь в ледяной ночи.
Позади нас — мертвая страна,
Впереди — лишь вера хоть рычи.


Я шел сквозь лес, где сучья, будто спицы,
Пытались вырвать ношу из локтей.
И в памяти стирались даты, лица,
Остался только ритм моих лаптей.
Пятнадцать километров… Или вечность?
Где каждый шаг — победа над собой.
В тупую, ледяную бесконечность
Мы шли вдвоем, объятые судьбой.


Когда дошли — закат пылал у дома,
И пальцы разжимались, как во сне.
Я положил его, едва живой
С той тишиной, что липнет к седине.
Нас было трое. Двое дотянуло.
Один на мне — сквозь пламя и заслон.
А жизнь в зрачках его едва блеснула,
Забыв про тот, круживший в небе, дрон.