Прощай, мой ветреный

Стрекозьим крылышком стекло
переливается и дразнит.
Ах, сколько снега намело!
Как разошёлся мой проказник,
любимец, ветреный февраль.
Пристрастье это многим странно.
А я ценю, что он не враль
и не зализывает раны
медовым, льстивым языком.
Он просто горе заморозит
и крик. Сидишь себе молчком.
А ведь могла бы биться оземь.
Иссякнет горестный поток —
замёрзнут слезы, плакать нечем.
Порвав исчирканный листок,
я, наконец, по-человечьи
заплачу, но не со́лью слёз,
а сладкой горечью сердечной.
Жужжанье острых снежных ос
поддержит друг – сверчок запечный.
Звучанье  скрипицы своей
вплетёт в метельные мотивы.
И плач по матери моей
утихнет. Слава богу, живы
те, кто мне близок и далёк.
Но волчий вой ночной сирены
надрывен, страхом сердце рвёт
который год. Война не дремлет.
И согреваясь у печи,
о чём бы мы ни говорили,
а всё  о Ней... Молчи, молчи.
Грешно сейчас писать о крыльях.
О них в помине речи нет,
а про февраль, пожалуй, можно.
Вот нужно ли? Сама ответ
дать не могу. Сердечной дрожью
пронизан всякий малый слог.
И не спасают от озноба
воспоминанья о былом,
в которых мы виновны оба –
я и Февраль. Его ветра
неистовы, их нрав напорист,
а наст, сковавший снег с утра,
жесток и жёсток. Я же спорю
с Судьбою в ярости такой,
не ровен час, кто подвернётся
мне под руку и слог. Доколь?
Яриться хватит. Скоро солнце
пригонит март, затем апрель.
Растает белоснежный замок.
Ах, если б вместе с ним – скорей! –
боль и война, и плач о маме.

Прощай, мой ветреный! Увы,
всё остаётся неизменным:
сирены продолжают выть,
а страх ползёт по стылым венам.
Мелодий водосточных труб
не слышно сквозь тоску глухую...
Лишь на сожженной кромке губ
след ледяного поцелуя.