Шеймас Хини. Конец зимовки - Часть 2

       Seamus Heaney
       Wintering Out

День свадьбы

Напуган я.
Звук прекратился днём,
Мелькают кадры снова,
Снова. Зачем все эти слёзы,

И горе дикое у твоего отца,
Когда он вышел из такси!
Скорбь поднимается
В волнении гостей.

И ты поёшь, за тортом стоя,
Невестой брошенной
Упорствуя безумно,
Которая проходит ритуал.

Когда я в туалет зашёл,
Нашёл пронзённое там сердце
И посвящение любви. Позволь
До самолёта на твоей груди поспать. 

WEDDING DAY

I am afraid.
The sound has stopped in the day
And these images reel over
And over. Why all those tears,

The wild grief on his face
Outside the taxi! The sap
Of mourning rises
In our waving guests.

You sing behind the tall cake
Like a deserted bride
Who persists, demented,
And goes through the ritual.

When I went to the gents
There was a skewered heart
And a legend of love. Let me
Sleep on your breast to the airport.

Мать жениха

То, что ей помнится, -
Спина блестела в ванне,
Ботинки крошечные
В ног её кольце.

Сложила руки на коленях,
Слышит, невесту как приветствуют,
Ей видится – он дёрнулся
И выпал из её объятий.

Когда-то мыло позволяло
Снять обручальное кольцо,
Теперь оно осталось навсегда
На хлопающей нам руке.
 
MOTHER OF THE GROOM

What she remembers
Is his glistening back
In the bath, his small boots
in the ring of boots at her feet.

Hands in her voided lap,
She hears a daughter welcomed.
It’s as if he kicked when lifted
And slipped her soapy hold.

Once soap would ease off
The wedding ring
That’s bedded forever now
In her clapping hand.

Летний дом
             I
Со свалок ветер был ли это,
или в жару к нам что-то приносило,

в загаженном гнезде томились яйца?
А факт - испорченное лето.

Вина чья? – думал я, как инквизитор,
что воздухом был одержим.

Внезапно осознал, в чем дело -
вот коврик,

что в личинках шевелится,
теперь ошпарь, ошпарь, ошпарь!

              II
Вошёл, в моих руках охапки
рододендрона, дикой вишни,
я слышу удручённый плач её,
а голос то звенит, а то сипит
лишь моё имя, моё имя.

Любимая, моя вина.
И те цветы, что распустились,
нас окружают,
к алтарю готовясь.
Опав, они бесхитростно
благоуханьем сладким станут.

Я позабочусь. Смажу рану.

            III
О, рану обработали отменно,
укрывшись простынёй,

лежали, словно лезвие ножа
нас холодом пронзало.

При том всё чаще утверждаю –
для заживленья нужно время -

не сейчас, когда стоишь под душем,
а животворная вода твоей груди ласкает чаши.

          IY
С последним
вне мелодии аккордом
ждёт длинных зёрен
вскрытье и дробленье,

вперёд и больше всё
прокладываем мы
белеющую
тропку к сердцу.

                Y
В чужую жаркую ночь плачут дети.
Бредём по комнате, мой мерзкий рот вгрызается
В тебя, и мы лежим недвижно, ждём рассвет,
Когда коснётся он подушки, винограда -

Лозы, что наполняется теплом и светом.
Поют и камни, стоит постучать
По сталактитам в темноте пещеры –
Любовь наша тиха, как камертон.

SUMMER HOME

          I
Was it wind off the dumps
or something in heat

dogging us, the summer gone sour,
a fouled nest incubating somewhere?

Whose fault, I wondered, inquisitor
of the possessed air.

To realize suddenly,
whip off the mat

that was larval, moving -
and scald, scald, scald.

          II
Bushing the door, my arms full
of wild cherry and rhododendron,
I hear her small lost weeping
through the hall, that bells and hoarsens
on my name, my name.

O love, here is the blame.
The loosened flowers between us
gather in, compose
for a May alter of sorts.
These frank and falling blooms
soon taint to a sweet chrism.

Attend. Anoint the wound.

          III
O we tended our wound all right
under the homely sheet

and lay as if the cold flat of a blade
had winded us.

More and more I postulate
thick healings, like now

as you bend in the shower
water lives down the tilting stoups of your breasts.

      IV
With a final
unmusical drive
long grains begin
to open and split

ahead and once more
we sap
the white, trodden
path to the heart.

                V
My children weep out the hot foreign night.
We walk the floor, my foul mouth takes it out
On you and we lie stiff till dawn
Attends the pillow, and the maize, and vine

That holds its filling burden to the light.
Yesterday rocks sang when we tapped
Stalactites in the cave’s old, dripping dark -
Our love calls tiny as a tuning fork.

Серенады

Ирландский соловей –
То камышёвка,
Пичужка с громким голоском,
Которая шумит всю ночь,

Совсем не то, что можно ожидать
От музыкальной нации. Но я
Ни одного из них не слышал,
Как и сову, раз уж на то пошло.

А серенады мои были
Надрывным карканьем вороны
На сквозняке или во сне,
Мышей летучих хрипотой

Иль аканьем зенитным
Бродячего коростеля,
Что на земле ничейной затерялся
Меж химикатов и комбайнов.

Любимая, бутылочки наполни,
Оставь в кроватках детских.
А если нас разбудят, ладно,
Ведь то же сделает и камышёвка.

SERENADES

The Irish nightingale
Is a sedge-warbler,
A little bird with a big voice
Kicking up a racket all night.

Not what you'd expect
From the musical nation.
I haven't even heard one -
Nor an owl, for that matter.

My serenades have been
The broken voice of a crow
In a draught or a dream,
The wheeze of bats

Or the ack-ack
Of the tramp corncrake
Lost in a no man's land
Between combines and chemicals.

So fill the bottles, love,
Leave them inside their cots.
And if they do wake us, well,
So would the sedge-warbler.

Сомнамбула

Руки грабителя гнёзд
и всё лицо в паутине –

так он вернулся в слезах,
чтоб раскрахмалить подушку,

простыни перепачкать
крошечным птичьим желтком.

SOMNAMBULIST

Nestrobber's hands
and a face in its net of gossamer;

he came back weeping
to unstarch the pillow

and freckle her sheets
with tiny yolk.


Зимняя сказка

Пятно неярко в свете фар
Помельтешило и исчезло.
Сочилась кровь в её порезах –
Сквозь изгородь из проволок сбегала,
Видна с дороги нагота её,
Заблудшая среди скота
С восходом солнца. Фонари
И факелы, и болтовня ловцов,
Сбежала от которых.
Теперь она в кругу родни,
Испуганная, плачет,
Окутанная пледами и бренди –
Так незамужняя вернулась дочь
В очаг семейный свой.
Зачем же убегать, родная наша дочь,
От двери дома голою такой?

И всё ж удача, что она вернулась.
Иной раз по ночам, входя
В дома пустые, согревала
Свои округлости, во влаге от росы,
Чтоб в закутке поспать у дымохода,
В конце концов, соседи же они.
Когда соседи возвращались,
Они незлобно удивлялись,
Приветствуя её,
Ведь это их она встречала,
И ненавязчивой казалась,
Всех принимая в качестве гостей,
От зимнего сна пробуждалась
И улыбалась складочкой грудей.

A WINTER'S TALE

A pallor in the headlights'
Range wavered and disappeared.
Weeping, blood bright from her cuts
Where she'd fled the hedged and wired
Road, they eyed her nakedness
Astray among the cattle
At first light. Lanterns, torches
And the searchers' gay babble
She eluded earlier:
Now her own people only
Closed around her dazed whimper
With rugs, dressings and brandy -
Conveying maiden daughter
Back to family hearth and floor.
Why run, our lovely daughter,
Bare-breasted from our door?

Still, like good luck, she returned.
Some nights, crossing the thresholds
Of empty homes, she warmed
Her dewy roundings and folds
To sleep in the chimney nook.
After all, they were neighbours.
As neighbours, when they came back
Surprised but unmalicious
Greetings passed
Between them. She was there first
And so appeared no haunter
But, making all comers guests,
She stirred as from a winter
Sleep. Smiled. Uncradled her breasts.

Женщина побережья
       Мужчина - в горы, женщина - на берег.
                Гэльская пословица

Пересекла я дюн изгиб свистящий,
Где в воздухе витал песок сыпучий,
По краю твёрдому теперь иду, где оспины
Белёсые ракушек, моллюсков крошки, устриц
Вбирают лунный свет, лучи же отражений
Переплетаются у берега залива.
На дальних скалах взлетает пена.

Макрель по борту билась насмерть,
Мы всё равно её ловили, при первом вздохе
Трясло рыбёшек в жёстких холода клещах.
В подводное течение попала моя леска,
Я за неё взялась – и леска натянулась,
Блеснула, и набухла на свету.
Он, деловой такой весь на корме, мне крикнул:
«Легко так это, что едва ли верно».
Он отцепил неистовую рыбу.
Всё молчком. Внезапно всё затихло.
Прошли мы место, где и был косяк,
Разочарована была я, осознав,
Как далеко от мыса мы ушли.
«Их посчитай, когда захочешь», - сказал он, прежде чем
Увидела я толстые их спины –
Колёса катятся – маховики прилива,
Блестящие и мыльные. И зрелище холма,
Штурмующего воду, меня б не так ошеломило,
Как близкое вторженье этой стаи,
Их мышц тугих от морды до хвоста,
И каждый открывался целиком, когда он вылетал
И падал в воду.
Они на лодку нападут! -
Упрашивала я его вмешаться,
Он усмехнулся, заявив, что это небылица,
Которой только и дурачили таких,
Как я, и он сейчас докажет это.
Он, может, съёжился, когда их масляные спины
К нам устремились, и упав, я закричала
Под брызгами морской воды при качке лодки,
Удар их каждый по борту, как будто был по мне,
От их лихого удовольствия в воде меня тошнило.

На день благодарения по берегу гуляю,
А может, чтоб не видеть, как он водит
Железный вертел над плитой. А здесь
Есть привкус безопасности, песок
Таит опасностей не больше, чем раковины, крабы,
Хотя отец мой вспоминал китов,
Что рухнули и задохнулись прям на дюнах.
Сегодня ночью жилистые сны влекут
В глубины тёмные, что за пределами сознанья.
Среди пустых ракушек заблудившись,
Меж коркой дюн и брызжущей слюной волной,
Имею право я на эту запустелую аллею –
Меж моей тенью и луны свеченьем перепонку.
 
SHORE WOMAN
Man to the hills, woman to the shore.
Gaelic proverb

I have crossed the dunes with their whistling bent
Where dry loose sand was riddling round the air
And I’m walking the firm margin. White pocks
Of cockle, blanched roofs of clam and oyster
Hoard the moonlight, woven and unwoven
Off the bay. At the far rocks
A pale sud comes and goes.

Under boards the mackerel slapped to death
Yet still we took them in at every cast,
Stiff flails of cold convulsed with their first breath.
My line plumbed certainly the undertow,
Loaded against me once I went to draw
And flashed and fattened up towards the light.
He was all business in the stern. I called
‘This is so easy that it’s hardly right,’
But he unhooked and coped with frantic fish
Without speaking. Then suddenly it lulled,
We’d crossed where they were running, the line rose
Like a let-down and I was conscious
How far we’d drifted out beyond the head.
‘Count them up at your end’, was all he said
Before I saw the porpoises’ thick backs
Cartwheeling like the flywheels of the tide,
Soapy and shining. To have seen a hill
Splitting the water could not have numbed me more
Than the close irruption of that school,
Tight viscous muscle, hooped from tail to snout,
Each one revealed complete as it bowled out
And under.
                They will attack a boat.
I knew it and I asked him to put in
But he would not, declared it was a yarn
My people had been fooled by far too long
And he would prove it now and settle it.
Maybe he shrank when those sloped oily backs
Propelled towards us: I lay and screamed
Under splashed brine in an open rocking boat
Feeling each dunt and slither through the timber,
Sick at their huge pleasures in the water.

I sometimes walk this strand for thanksgiving
Or maybe it’s to get away from him
Skittering his spit across the stove. Here
Is the taste of safety, the shelving sand
Harbours no worse than razor-shell or crab -
Though my father recalls carcasses of whales
Collapsed and gasping, right up to the dunes.
But to-night such moving sinewed dreams lie out
In darker fathoms, far beyond the head.
Astray upon a debris of scrubbed shells
Between parched dunes and salivating wave,
I have rights on this fallow avenue,
A membrane between moonlight and my shadow.


Русалка
Посвящается Шону О-Эоча

          I
Сейчас она спит, и холодные груди
Колышет прибой,
Уложены волосы,
Волны морские
Бёдра её омывают,
Травы морские, дрейфуя,
То схватят её, то отпустят.

Это был лучший из снов
После её возвращенья,
Годы мучений на суше
Меж очагом и постелью.
Только в её одеяньи всё ещё
Есть океана оттенок.

         II
Он её одежду выкрал,
Волосы когда чесала,
С ним теперь идти – и только.
А одежду спрятал он,
В четырёх стенах покорно
Отдалась его любви
В ночь под шум волны.

Роды, молоко – она страдала,
Но нет выбора, и вызывала
В памяти свой дом и голос
Сорвала прилива песней.
Кровельщик её одежду
Сунул в стог.
Дети сказку принесли домой.

          III
В ночной прохладе, в пену
Заходя, её терзали
Дыма запах с крыши,
Соломы затхлость.
Здесь она топила
Его навечно тайну,

Хулу жён рыбаков,
Глухую спален тишину,
Страх перед ночью, перед днём,
Детей расчёски. И теперь
она во сне, и ледяные груди
прибой колышет.

MAIGHDEAN MARA
For Sean Oh-Eocha
           I
She sleeps now, her cold breasts
Dandled by undertow,
Her hair lifted and laid.
Undulant slow seawracks
Cast about shin and thigh,
Bangles of wort, drifting
Liens catch, dislodge gently.

This is the great first sleep
Of homecoming, eight
Land years between hearth and
Bed steeped and dishevelled.
Her magic garment al-
most ocean-tinctured still.

         II
He stole her garment as
She combed her hair: follow
Was all that she could do.
He hid it in the eaves
And charmed her there, four walls,
Warm floor, man-love nightly
In earshot of the waves.

She suffered milk and birth -
She had no choice - conjured
Patterns of home and drained
The tidesong from her voice.
Then the thatcher came and stuck
Her garment in a stack.
Children carried tales back.

          III
In night air, entering
Foam, she wrapped herself
With smoke-reeks from his thatch,
Straw-musts and films of mildew.
She dipped his secret there
Forever and uncharmed

Accents of fisher wives,
The dead hold of bedrooms,
Dread of the night and morrow,
Her children's brush and combs.
She sleeps now, her cold breasts
Dandled by undertow.


Между раем и адом

Рыбаки в Баллишанноне
В сеть поймали прошлой ночью
Вместе с сёмгою младенца.
Незаконное отродье,

Будто рыбка, в воду брошен.
Я, однако, не уверен.
Вот она на мелководье
Нежно тельце опускает,

Бугорки её запястий
Были мёртвыми, как галька,
Он же мелкой был рыбёшкой,
Что рвала её крючками.

Ступая осторожно в воду,
Знаменьем крёстным осенилась.
Его достали вместе с рыбой,
Теперь он будет

В канаве душ холодной,
Ведущей в даль солёную,
Где и Христа ладони в ранах
Не могут выловить рыбёшку.

LIMBO

Fishermen at Ballyshannon
Netted an infant last night
Along with the salmon.
An illegitimate spawning,

A small one thrown back
To the waters.  But I'm sure
As she stood in the shallows
Ducking him tenderly

Till the frozen knobs of her wrists
Were dead as the gravel,
He was a minnow with hooks
Tearing her open.

She waded in under
The sign of the cross.
He was hauled in with the fish.
Now limbo will be

A cold gutter of souls
Through some far briny zone.
Even Christ's palms, unhealed,
Smart and cannot fish there.


Побочный ребенок

Его нашли в курятнике, куда она его заточила.
Он был не в состоянии что-либо сказать.

Когда загорелся
Желток света
В заднем окне,
Ребёнок в пристройке
Прильнул к узкой щели –

Мальчонка в курятнике,
С острым лицом,
Как молодая луна -
Мелькнет, как грызун, твоё фото
В моих закоулках сознанья –

Лунный малыш,
Загнанный в конуру
Где-то в глубинах двора,
Где невесомая сущность твоя
Пыль ворошит, паутину,

Старый помёт
Под насестами
С запахом от объедков,
Что она в люк утыкала
Два раза в день.

После ухода её тишина,
Тёмная одинокость,
Слёзы из глаз некрещёных,
К свету с испугом любовь.
Сейчас хотя б ты говоришь

Со странной мимикой
О чём-то вне терпенья,
О доказательстве немом
Межзвёздных расстояний,
Преодолённых без любви.

BYE-CHILD

He was discovered in the henhouse
where she had confined him.  He was
incapable of saying anything.

When the lamp glowed,
A yolk of light
In their back window,
The child in the outhouse
Put his eye to a chink -

Little henhouse boy,
Sharp-faced as new moons
Remembered, your photo still
Glimpsed like a rodent
On the floor of my mind,

Little moon man,
Kennelled and faithful
At the foot of the yard,
Your frail shape, luminous,
Weightless, is stirring the dust,

The cobwebs, old droppings
Under the roosts
And dry smells from scraps
She put through your trapdoor
Morning and evening.

After those footsteps, silence;
Vigils, solitudes, fasts,
Unchristened tears,
A puzzled love of the light.
But now you speak at last

With a remote mime
Of something beyond patience,
Your gaping wordless proof
Of lunar distances
Travelled beyond love.


Спокойной ночи

Поднят засов и света полоска
Скользит через двор. В низкую дверь выходя,
Они сутулятся в медовом коридоре
И исчезают через стену темноты.

Булыжники и лужа, и косяк, порог
На фоне света ясно проступают,
Пока она из тени не выходит
И не уничтожает это всё, свет погасив.

GOOD-NIGHT

A latch lifting, an edged den of light
Opens across the yard. Out of the low door
They stoop into the honeyed corridor,
Then walk straight through the wall of the dark.

A puddle, cobble-stones, jambs and doorstep
Are set steady in a block of brightness.
Till she strides in again beyond her shadows
And cancels everything behind her.


Первый телёнок

Я видел так давно
Висящий на кустах послед,
Как если б ветер болью жёг
И кровь струил слезами.

Корова где-то рядом тут,
На наклонённой шее
Висит покорно голова,
Телёнок впился в вымя.

В её глаз мелких чашках
Дрожит под плёнкой жидкость.
На морде в тёплых наслоеньях
Вокруг ноздрей наросты.

Не стынет шкура на ветру.
В глазах распахнутых нет выраженья.
Сигналит о боли, свиваясь
И хлопая там, на кусту.

FIRST CALF

It's a long time since I saw
The afterbirth strung on the hedge
As if the wind smarted
And streamed bloodshot tears.

Somewhere about the cow stands
With her head almost outweighing
Her tense sloped neck,
The calf hard at her udder.

The shallow bowls of her eyes
Tilt membrane and fluid.
The warm plaque of her snout gathers
A growth round moist nostrils.

Her hide stays warm in the wind.
Her wide eyes read nothing.
The semaphores of hurt
Swaddle and flap on a bush.

Май

Когда смотрел я вниз с моста
Туда, где вдребезги форели
Раскалывали небо, меня
Обогревали камни, стены.

Зелёные побеги, листья
сплетались и сминались
(из них струился сок).
Теперь блестят мои ботинки

Над нежным родничком
Моей Ирландии. Мне нужно
Взять обувь старую и волосы прибрать,
Чтоб по земле моей гулять.

Там не было колодца
С травой, висящей на стене?
Тогда тут протекал ручей
Через дорогу прямо.

Иду на поиски деревни,
Её окошек у земли,
С ладанником и чистотелом,
Болот огнями в летней темноте.

MAY

When I looked down from the bridge
Trout were flipping the sky
Into smithereens, the stones
Of the wall warmed me.

Wading green stems, lugs of leaf
That untangle and bruise
(Their tiny gushers of juice)
My toecaps sparkle now

Over the soft fontanel
Of Ireland. I should wear
Hide shoes, the hair next my skin,
For walking this ground:

Wasn't there a spa-well,
Its coping grassy, pendent?
And then the spring issuing
Right across the tarmac.

I'm out to find that village,
Its low sills fragrant
With ladysmock and celandine,
Marshlights in the summer dark.

У камина

Всегда ходили слухи об огнях,
парящих средь кустов, в низине луга,
и о козле с холодными рогами,
что упираются в луну, про звон цепей,

что в полночь на дороге. Может, также
слух доберётся о ночном
искусстве рыбной ловли, и я стану
сам лунным светом фонаря над чёрной гладью вод,

а левая моя рука простёрта,
чтоб быстрое теченье отогнать,
мешающее сети. Что там – луч,
скривлённый над водоворотом, иль блеск
мифического в сети? Убавьте свет,
очнитесь, спокойной ночи вам они желают.
 
FIRESIDE

Always there would be stories of lights
hovering among bushes or at the foot
of a meadow; maybe a goat with cold horns
pluming into the moon; a tingle of chains

on the midnight road. And then maybe
word would come round of that watery
art, the lamping of fishes, and I'd be
mooning my flashlamp on the licked black pelt

of the stream, my left arm splayed to take
a heavy pour and run of the current
occluding the net. Was that the beam
buckling over an eddy or a gleam

of the fabulous? Steady the light
and come to your senses, they're saying good-night.

Рассвет

Кто-то штору открывает.
За окном кустарник.
Мятной зеленью блестят
Листья на ветру.

Встали мы на светофоре,
Голуби внизу
Все булыжники пленили,
Рыскают, кудахчут.

Мы пять миль за час ползём.
Раздражённый разговор
Был на встрече, до утра
Шёл учёных спор.

А в помпейской тишине
Манекены из-за стёкол наблюдали,
Как мы к морю ускользали.
В одиночестве бежал я

На креветок и ракушек
Берег, где вдруг обнаружил -
Не могу шагнуть, не хрустнув
башенок хрустящих, нежных.

DAWN

Somebody lets up a blind.
The shrub at the window
Glitters, a mint of green leaves
Pitched and tossed.

When we stopped for lights
In the centre, pigeons were down
On the street, a scatter
Of cobbles, clucking and settling.

We went at five miles an hour.
A tut-tutting colloquy
Was in session, scholars
Arguing through until morning

In a Pompeian silence.
The dummies watched from the window
Displays as we slipped to the sea.
I got away out by myself

On a scurf of winkles and cockles
And found myself suddenly
Unable to move without crunching
Acres of their crisp delicate turrets.

Путешествие

Стоят коровы поудобней
к послеполуденному солнцу,
а дыни на холме, как россыпь меди.

Кто смотрит вдаль, способен
На большее, чем оседающая пыль,
Чем мы и спящие спокойно дети. 

TRAVEL

Oхеn supporting their heads
into the afternoon sun,
melons studding the hill like brass:

who reads into distances reads
beyond us, our sleeping children
and the dust settling in scorched grass.


Едем на запад
В Калифорнии

Я сижу под Рэнда Макнелли
Признанной картой Луны -
Цвета лягушечьей кожи
В порах открытых,

Пора на уровне глаз
Называется «Питиск» -
Помню последнюю ночь
В Донегале, где моя тень

Чётко легла на побелку,
В блеске костлявом её
Двор из булыжников
Бледными яйцами брезжил.

Свободное паденье лета
На том закончилось,
Амфитеатр пустеет
На западе. И пятницу страстную

Мы начали с того,
Что мимо шли закрытых магазинов,
Машин стоянок - у церквей,
У стен - велосипедов;

Мы проезжали,
Часто тормозя
Из-за шлепков хлопушек
В колокольне,

Склонялись прихожане
К распятию с шипами.
Какие гвозди выпали в тот час?
Дороги расплетались, расплетались,

Свет падал, будто блеск
Бросаемой наживки
Над яркою водой.
Под лунными стигматами,

Шесть тысяч миль отсюда,
Я представляю благостную пыль,
Остатки гравитации,
Христа, кто взвесит на руках.

WESTERING
In California

I sit under Rand McNally's
'Official Map of the Moon' -
The colour of frogskin,
Its enlarged pores held

Open and one called
'Pitiscus' at eye level -
Recalling the last night
In Donegal, my shadow

Neat upon the whitewash
From her bony shine,
The cobbles of the yard
Lit pale as eggs.

Summer had been a free fall
Ending there,
The empty amphitheatre
Of the west. Good Friday

We had started out
Past shopblinds drawn on the afternoon,
Cars stilled outside still churches,
Bikes tilting to a wall;

We drove by,
A dwindling interruption
As clappers smacked
On a bare altar

And congregations bent
To the studded crucifix.
What nails dropped out that hour?
Roads unreeled, unreeled

Falling light as casts
Laid down
On shining waters.
Under the moon's stigmata

Six thousand miles away,
I imagine untroubled dust,
A loosening gravity,
Christ weighing by his hands.