Шеймас Хини. Конец зимовки - Часть 1

   Seamus Heaney
   Wintering Out
               
Посвящается Дэвиду Хаммонду и Майклу Лонгли

Блестела утром автомагистраль,
а рядом новый лагерь пленных,
воронка на обочине, а вдаль
уходит частокол военных,

и пулеметных боевых постов,
туман был белый, как в низине, -
всё дежавю, дурной без звука сон,
казалось, нет войны в помине.

«До смерти есть ли жизнь?» - царапал мел
на городской стене. Страданья
гася и боль, за ужином наш плен,
где скромную свою судьбу глодаем.


For David Hammond and Michael Longley

This morning from a dewy motorway
I saw the new camp for the internees:
a bomb had left a crater of fresh clay
in the roadside, and over in the trees

machine-gun posts defined a real stockade.
There was that white mist you get on a low ground
and it was deja-vu , some film made
of Stalag 17, a bad dream with no sound.

Is there a life before death? That's chalked up
on a wall downtown. Competence with pain,
coherent miseries, a bite and sup,
we hug our little destiny again.

Корм

Как говорили,
отче, я открыл
объятья снова,
как тогда. Вначале

из хватки стога
нужно отодрать
карниз, что выветрился,
стога самого,

что падает к ногам,
свалявшиеся
прелые валки
трав луговых,

как связки рыб,
буханок,
висящих на дверях
иль из щелей.

Ночами долгими
таскал я сено,
стараясь уложить
удобнее в хлеву.

FODDER

Or, as we said,
fother, I open
my arms for it
again. But first

to draw from the tight
vise of a stack
the weathered eaves
of the stack itself

falling at your feet,
last summer’s tumbled
swathes of grass
and meadowsweet

multiple as loaves
and fishes, a bundle
tossed over half-doors
or into mucky gaps.

These long nights
I would pull hay
for comfort, anything
to bed the stall.

Морёный дуб

Трофей был возчика –
Расколотое для стропил
с завидной выдержкой
чернее чёрного ребро

прям под соломой крыши.
Я посидеть бы мог
с усатым мертвецом,
любителем грузить корзины,

и безнадёжную
послушать мудрость,
пока струится дым
из половинной двери,

а шелестящий дождь
всё больше рушит край
тележной колеи.
Не приведут

те колеи назад,
к дубовым рощам,
зелёным зарослям
кустов омелы.

Возможно, вижу я
Эдмунда Спенсера
в его мечтах о свете,
когда его теснят

ползущие из рощ
и из расщелин
тех падших духи-стражи,
ища гнильё и кресс-салат.

BOG OAK

A carter’s trophy
split for rafters,
a cobwebbed, black,
long-seasoned rib

under the first thatch.
I might tarry
with the moustached
dead, the creel-fillers,

or eavesdrop on
their hopeless wisdom
as a blow-down of smoke
struggles over the half-door

and mizzling rain
blurs the far end
of the cart track.
The softening ruts
lead back to no
‘oak groves’, no
cutters of mistletoe
in the green chearings.
 
Perhaps I just make out
Edmund Spenser,
dreaming sunlight,
encroached upon by
 
geniuses who creep
‘out of every corner
of the woodes and glennes’
towards watercress and carrion.

Анахориш (Место чистой воды)

Моё "место чистой воды",
важный холм в нашем мире,
родники омывают
с переливом траву,

потемневших булыжников
оспы дна переулков.
Анахориш, мерцанье согласных
в луговых травах гласных,

фонарей света след,
что зимой вечерами
дрожат во дворах.
Вёдра тащат, тележки

жители тех холмов
сквозь тяжёлый туман,
чтоб сломать тонкий лёд
у колодцев и куч перегнойных.

ANAHORISH

My ‘place of clear water’,
the first hill in the world
where springs washed into
the shiny grass

and darkened cobbles
in the bed of the lane.
Anahorish, soft gradient
of consonant, vowel-meadow,

after-image of lamps
swung through the yards
on winter evenings.
With pails and barrows

those mound-dwellers
go waist-deep in mist
to break the light ice
at wells and dunghills.

Мальчик-слуга

В неурожайный год
он перезимовал,
махая лампой керосиновой
по угольным сараям

в полумраке, под взглядом
нанимателей ходил,
как шлюха старая
с густою рабской кровью,

храня терпение,
внимая всем советам.
Он заманил меня
на след, проложенный

от хлева до амбара,
с остатками кормов,
застывшими в снегу
на первых видимых следах

у входа чёрного
ничтожнейших господ,
в обиде нераскаявшийся
он яйца тёплые несёт.

SERVANT BOY

He is wintering out
the back-end of a bad year,
swinging a hurricane-lamp
through some outhouse;

a jobber among shadows.
Old work-whore, slave-
blood, who stepped fair-hills
under each bidder's eye

and kept your patience
and your counsel, how
you draw me into
your trail. Your trail

broken from haggard to stable,
a straggle of fodder
stiffened on snow,
comes first-footing

the back doors of the little
barons: resentful
and impenitent,
carrying the warm eggs.

Последний ряженый

     I
В кармане камень,
а под мышкой палка.

Выходит из тумана,
ступает на террасу.

Они сидят перед экраном
зачарованно в кругу,

а он стоит за ними.
Георгия Святого, Вельзевула

Не вызвать из тумана нам.
А он, прикрытый капюшоном,

сжимает палку и колотит
по калитки прутьям,

дубасит башмаками мостовую,
и с грохотом слетает черепица.

      II
Пришёл в оковах он
табу страны,

держа «приятный» путь
через кровопролитья

и череду вражды.
Распутничал язык

среди наречий светских,
погоду предвещал

он на любых путях,
аристократом был в манерах,

когда задёргивали шторы.
И маска, и предчувствие его,

неотразимые, исчезли
средь бледных пятен фонарей.

     III
Сверчок в камине снится,
козявка на полу

и ряженых колонна
на выход марширует,

сквозняк чуть лампу не задует.
С их ног растает снег,

оставив вас в покое.
На счастье умирает старый год

на дне в каменьях очага.
Тот лунный воин, вознесённый

в святом сосуде, проложил
следы по той тропе,

росой покрытой,
до тучных летних пастбищ.

THE LAST MUMMER

            I
Carries a stone in his pocket,
an ash-plant under his arm.

Moves out of the fog
on the lawn, pads up the terrace.

The luminous screen in the corner
has them charmed in a ring

so he stands a long time behind them.
St. George, Beelzebub and Jack Straw

can't be conjured from mist.
He catches the stick in his fist

and, shrouded, starts beating
the bars of the gate.

His boots crack the road. The stone
clatters down off the slates.

             II
He came trammelled
in the taboos of the country

picking a nice way through
the long toils of blood

and feuding.
His tongue went whoring

among the civil tongues,
he had an eye for weather-eyes

at cross-roads and lane-ends
and could don manners

at a flutter of curtains.
His straw mask and hunch were fabulous

disappearing beyond the lamplit
slabs of a yard.

             III
You dream a cricket in the hearth
and cockroach on the floor,

a line of mummers
marching out the door

as the lamp flares in the draught.
Melted snow off their feet

leaves you in peace.
Again an old year dies

on your hearthstone, for good luck.
The moon's host elevated

in a monstrance of holly trees,
he makes dark tracks, who had

untousled a first dewy path
into the summer grazing.

Земля
          I
Ступал я перч за перчем*.
В густой траве и камышах
расчистил я проход
по насыпям, засеянной земле,
собрал со вспашки камни -
построить пирамидку. 
Я чистил стоки, изгороди правил,
вставал с рассветом - погулять
по окружным полям.

Я сочинил обычаи для той земли,
чтоб мой прощальный взгляд
не ждал ещё чего-то.
Я был готов отбыть, куда угодно.

          II
Оставил в этом месте я картину
из стеблей и сплетенного жнивья
на долгом и щетинном склоне:

одетая в лохмотья листьев дева,
повязки камышовые и кисти,
ажурные узоры на груди

соломы и с венками урожая.
Гляжу я в прошлое
вслед мечущимся зайцам.

         III
Я чувствую, как лапы
под клевером, травою развернулись,

лежу я, ухо приложив
к покрову тишины

подолгу, бедром прижавшись
и плечом на призрачной земле,

услышать ожидаю
негромкий барабанный бой,

и вряд ли удивлюсь,
когда взорвётся воздух –

в ловушку пойманный, машу
серьгой из проволоки острой.

* Перч – архаичная единица измерения длины, существовавшая после 18 века (около 17 футов/5метров). 

LAND
           I
I stepped it, perch by perch.
Unbraiding rushes and grass
I opened my right-of-way
through old bottoms and sowed-out ground
and gathered stones off the ploughing
to raise a small cairn.
Cleaned out the drains, faced the hedges
and often got up at dawn
to walk the outlying fields.

I composed habits for those acres
so that my last look would be
neither gluttonous nor starved.
I was ready to go anywhere.

           II
This is in place of what I would leave
plaited and branchy
on a long slope of stubble :

a woman of old wet leaves,
rush-bands and thatcher's scollops,
stooked loosely, her breasts an open-work

of new straw and harvest bows.
Gazing out past
the shifting hares.

           III
I sense the pads
unfurling under grass and clover:

if I lie with my ear
in this loop of silence

long enough, thigh-bone
and shoulder against the phantom ground,

I expect to pick up
a small drumming

and must not be surprised
in bursting air

to find myself snared, swinging
an ear-ring of sharp wire.

Дары дождя
            I
За ливнем дождь, он затяжной теперь
надолго.
                Животное
соломоногое идёт по грязи,
погоду ощущая
кожей.

Вёрткая морда вброд
облизывает камни,
вырывает корни.
           Прокладывает
жизни путь, настраиваясь,
        проверяя глубину.          

          II
Бредущий по глухим полям
стекло ломает наводненья: 

цветок из илистой
воды растёт пред отраженьем,

как рана оставляет след,
краснеющий в бассейне.

Руками роет там,
где вспороты лопатой

затопленные швы - 
праматерь Атлантида,

откуда он растёт,
а небо и земля

в его руках скользят природы естеством,
так руки гладят пахотную землю.

       III
Один за одним
когда ночью дожди,
ревёт мелководье.
Их опытный слух

может всё уловить:
и болтовню, и шум гонки,
несущейся вдалеке,
звук арфы Мойолы,

играющей гравием русла:
все рукава днём
звуками полны
и вытекают, как из бочки

струёй тягучей.
Я ухо навостряю
когда тишь –
тут в зове крови

чувствую потребность
в библейских знаньях.
И здесь, на берегу,
где шепчут мёртвых голоса,

хотел бы расспросить их
(моих детей во благо)
о сгнивших семенах, об иле –
стеклом покрывшем глину пола.

        IY
Гортанным голосом вода
Мойолы – колдовская:
оркестр свой, партитура -

всё в месте действия,
своё звучание
у тростника, где старый певчий

выдохнет в туман
историю и звук открытый.
Река вздымается,

и звука брачный зов
приятны мне, мой Бог,
земли хранитель нашей.

GIFTS OF RAIN
             I
Cloudburst and steady downpour now
for days.
                Still mammal,
straw-footed on the mud,
he begins to sense weather
by his skin.

A nimble snout of flood
licks over stepping stones
and goes uprooting.
                He fords
his life by sounding.
                Soundings.

            II
A man wading lost fields
breaks the pane of flood:

a flower of mud-
water blooms up to his reflection

like a cut swaying
its red spoors through a basin.

His hands grub
where the spade has uncastled

sunken drills, an atlantis
he depends on. So

he is hooped to where he planted
and sky and ground

are running naturally among his arms
that grope the cropping land.

            III
When rains were gathering
there would be an all-night
roaring off the ford.
Their world-schooled ear

could monitor the usual
confabulations, the race
slabbering past the gable,
the Moyola harping on

its gravel beds:
all spouts by daylight
brimmed with their own airs
and overflowed each barrel

in long tresses.
I cock my ear
at an absence -
in the shared calling of blood

arrives my need
for antediluvian lore.
Soft voices of the dead
are whispering by the shore

that I would question
(and for my children's sake)
about crops rotted, river mud
glazing the baked clay floor.

         IV
The tawny guttural water
spells itself: Moyola
is its own score and consort,

bedding the locale
in the utterance,
reed music, an old chanter

breathing its mists
through vowels and history.
A swollen river,

a mating call of sound
rises to pleasure me, Dives,
hoarder of common ground.

Туум

Я округляю рот,
мой сгусток воздуха,
Туум, Туум,
под сдвинутой

плитою языка,
мой путь - в подземный лабиринт,
найду там новое
за множество веков:

мушкетов пули, кремни,
посуды черепки
иль украшенья,
забравшись по уши

в ил, что скопился
под водой болотной,
где молодые угри
сплетут мне волосы .

TOOME

My mouth holds round
the soft blastings,
Toome, Toome,
as under the dislodged

slab of the tongue
I push into a souterrain
prospecting what new
in a hundred centuries'

loam, flints, musket-balls,
fragmented ware,
torcs and fish-bones
till I am sleeved in

alluvial mud that shelves
suddenly under
bogwater and tributaries,
and elvers tail my hair.

Броагх

Ребристый берег реки,
щавеля заросли дальше,
вот путь под навесом
вниз к броду.

Садовая плесень
мнётся легко, а ливень,
собравшийся в след,
был чёрным «о»

тут в Бронгхе,
его низкий «тук-тук»
при ветре меж гнутых деревьев
и стеблей ревеня

закончился как-то
внезапно, как «гх» в конце,
с которым нездешним
справится так тяжело.

BROAGH

Riverbank, the long rigs
ending in broad docken
and a canopied pad
down to the ford.

The garden mould
bruised easily, the shower
gathering in your heelmark
was the black O

In Broagh,
its low tattoo
among the windy boortrees
and rhubarb-blades

ended almost
suddenly, like that last
gh the strangers found
difficult to manage.

Оракул

Ты мал, уместишься в дупле
престарой ивы,
привычно слуху,
как они зовут,
кукуя твоё имя
по полям,
их слышно, как стучат
шестами по заборам,
как приближаются они,
и подзывают:
рот маленький и ухо
в расщелине лесистой,
гортань и мочки
в уголке замшелом.

ORACLE

Hide in the hollow trunk
of the willow tree,
its listening familiar,
until, as usual, they
cuckoo your name
across the fields.
You can hear them
draw the poles of stiles
as they approach
calling you out:
small  mouth and ear
in a wooded cleft,
lobe and larynx
of the mossy places.

Взгляд назад

Шатанье в воздухе,
как если б повреждён
язык, но крыльев
ловок взмах.

Бекасиное блеянье
в гнездовье –
всего лишь диалект,
и варианты

транслитерации несутся
по заповедникам –
то «маленький воздушный»
то «вечерний козлик»,

ещё «морозный козлик» есть.
Его так хвостовые перья
жужжат элегии
в потоках

перелётных уток
жёлтой выпи,
когда, вращаясь,
он впивается в землянки -

хранилища зерна,
он снайперски летит
над валом земляным,
над изгородями,

исчезая,
в остатках урожая,
и в сотах
фермерских архивов.

THE BACKWARD LOOK

A stagger in the air
as if a language
failed, a sleight
of wing.

A snipe’s bleat is fleeting
its nesting ground
into dialect,
into variants,

transliterations whirr
on the nature reserves -
little goat of the air,
of the evening,

little goat of the frost.
It is his tail-feathers
drumming elegies
in the slipstream

of wild goose
and yellow bittern
as he corkscrews away
into the vaults

that we live off, his flight
through the sniper’s eyrie
over twilit earthworks
and wall-steads,

disappearing among
gleanings and leavings
in the combs
of a fieldworker’s archive.

Традиции
Посвящается Тому Фланагану

        I
Нашу гортанную музу
насиловали века
правилом аллитераций,
вырос с тех пор язычок

рудиментарным, забытым,
то ли как копчик,
то ли как крестик Бригитты*,
что в сараюшке ветшает,

в это же время «обычай» -
властная госпожа –
нас отправляет туда -
на Британские острова.

        II
Гордиться мы должны
елизаветинским английским:
«школярский», например, -
обыденный нам, низким;

мы «полагаем», «дозволяем»,
когда предполагаем,
и почитаемые архаизмы –
шекспировски верны.

Не говоря о сокращеньях
согласных жителей равнин,
снующих непрерывно
по пастбищам, болотам.

          III
Макморрис, шар земной
исколесивший, скулил
придворным и плебеям,
кто слышал что о нас,

мол, совершенно мы невежды,
что просто зайцы дикие
и разновидность мертвечины:
«Что нация моя такое?».

Но здраво, правда, позже
Блум** странствующий
возвестил: «Ирландия!
Я здесь рождён. Ирландия!».

* Крест святой Бриги;тты — неофициальный символ Ирландии. 
** Блум - центральный персонаж великого современного ирландского эпоса (написанного, разумеется, на английском языке) "Улисс" Джеймса Джойса.

TRADITIONS
For Tom Flanagan

      I
Our guttural muse
was bulled long ago
by the alliterative tradition,
her uvula grows

vestigial, forgotten
like the coccyx
or a Brigid's Cross
yellowing in some outhouse

while custom, that 'most
sovereign mistress',
beds us down into
the British isles.

        II
We are to be proud
of our Elizabethan English:
'varsity', for example,
is grass-roots stuff with us;

we 'deem' or we 'allow'
when we suppose
and some cherished archaisms
are correct Shakespearean.

Not to speak of the furled
consonants of lowlanders
shuttling obstinately
between bawn and mossland.

        III
MacMorris, gallivanting
round the Globe, whinged
to courtier and groundling
who had heard tell of us

as going very bare
of learning, as wild hares,
as anatomies of death:
'What ish my nation?'

And sensibly, though so much
latter, the wandering Bloom
replied, 'Ireland,' said Bloom,
'I was born here. Ireland.'

Новая песня

Я девушку встретил из Дерригарве
С именем, как и забористый мускус,
Много нахлынуло воспоминаний:
Речки изгиб, поворот водоспуска,

Молнией синей впотьмах зимородок,
Камни ступеней, как чёрные зубы,
В броде Мойолы, коварные воды,
Душистый ольховник над ними.

А Дерригарве, я думал, был просто
Музыкой, растворившейся втайне,
Прошлого неуловимым наносом,
Дочкой-весталкой разлитым случайно. 

И наш язык теперь должен подняться,
Дно не вылизывать кровных глубин,
Выйти к разливу с гласными дружно,
И за согласными твердь застолбив.

И Кастлдосон  возьмём мы на службу,
И Апперлендс, где изгородь выцвела,
Но прорастает травой –
Тот диалект, как rath и bullaun*.

* Ирландские слова в английском тексте оригинала:
rath – городище на холме; bullaun – каменная ступа.

A NEW SONG

I met a girl from Derrygarve
And the name, a lost potent musk,
Recalling the river’s long swerve,
A kingfisher’s blue bolt at dusk

And stepping stones like black molars
Sunk in the ford, the shifty glaze
Of the whirlpool, the Moyola
Pleasuring beneath alder trees.

And Derrygarve, I thought, was just,
Vanished music, twilit water,
A smooth libation of the past
Poured out by this chance vestal daughter.

But now our river tongues must rise
From licking deep in native haunts
To flood, with vowelling embrace,
Demesnes staked out in consonants.

And Castledawson we’ll enlist
And Upperlands, each planted bawn -
Like bleaching-greens resumed by grass -
A vocable, as rath and bullaun.

Другая сторона
          I
По пояс в осоке и ноготках,
сосед положил свою тень
на ручей, уверяя:

«Земля тут бедна, как и Лазарь»,
уйдя, пыль смахнул он
с опавшей листвы.

Спускалась его тут земля
к залежной нашей земле,
и я тут на мху развалился,

в ухо моё просочился
этот библейский навет
на языке тех, кто избран.

Вот на другой стороне
он и стоит, седовласый, 
прутом терновника машет

на сорняки у болот -
так он над скудною нашей землей колдовал,
и обращался затем

с хрупкой мечтой к бороздам
там на холме, к свежей пыльце,
что над землёй к плевелам жизни плывёт.

           II
Целыми днями мы повторяли
патриархальные слоги:
Лазарь, потом фараон, Соломон

и Голиаф, и Давид – все катились,
как скирды сена, великолепно,
будто громады на узких проулках,

или застряв в колее –
«Всё ж сторона ваша дома, считаю,
Правила не соблюдает».

Мозг его  выбелен, как и кухня,
Текстами густо увешан и выметен,
как будто в церкви.

          III
Порой, когда перебирались чётки
безрадостно на кухне,
мы слышали его шаги вокруг,

но лишь молитва завершалась,
мы слышали стук в дверь,
и посвист возникал небрежный

на пороге. «Ночь чудная, -
мог он сказать, - был на прогулке
и решил  - вам стоит рассказать».

Теперь стою я позади него,
он в сумраке под плач молитвы
в карман засунет руку

или мелодию терновником сыграет,
как будто он сам – часть
страданий незнакомых.

Я думаю: мне ускользнуть?
иль подойти, плеча коснуться
и завести речь о погоде

иль о цене на семена?

THE OTHER SIDE

            I
Thigh-deep in sedge and marigolds
a neighbour laid his shadow
on the stream, vouching

‘It’s poor as Lazarus, that ground,’
and brushed away
among the shaken leafage:

I lay where his lea sloped
to meet our fallow,
nested on moss and rushes,

my ear swallowing
his fabulous, biblical dismissal,
that tongue of chosen people.

When he would stand like that
on the other side, white-haired,
swinging his blackthorn

at the marsh weeds,
he prophesied above our scraggy acres,
then turned away

towards his promised furrows
on the hill, a wake of pollen
drifting to our bank, next season’s tares.

            II
For days we would rehearse
each patriarchal dictum:
Lazarus, the Pharaoh, Solomon

and David and Goliath rolled
magnificently, like loads of hay
too big for our small lanes,

or faltered on a rut -
‘Your side of the house, I believe,
hardly rule by the Book at all.’

His brain was a whitewashed kitchen
hung with texts, swept tidy
as the body o’ the kirk.

             III
Then sometimes when the rosary was dragging
mournfully on in the kitchen
we would hear his step round the gable

though not until after the litany
would the knock come to the door
and the casual whistle strike up

on the doorstep. ‘A right-looking night,’
he might say, ‘I was dandering by
and says I, I might as well call.’

But now I stand behind him
in the dark yard, in the moan of prayers.
He puts a hand in a pocket

or taps a little tune with the blackthorn
shyly, as if he were party to
lovemaking or a stranger’s weeping.

Should I slip away, I wonder,
or go up and touch his shoulder
and talk about the weather

or the price of grass-seed?

Торговля шерстью

«Как по разному звучат слова «дом»,
«Христос», «эль», «хозяин» в его устах и в моих».
Стивен Дедалус*

«Торговля шерстью» - эта фраза,
С теплом руна, всплыла

К нам из его запаса.
Стричь, тюковать, отбеливать, чесать

С бобин размотанные
Звуки гласных,

Мужчины крепкие в туниках
Их говор мягким Брюгге был,

Торговцы, что вернулись
Домой из Нидерландов.

Все деревушки, где холмы,
Стада, ручьи слились

В наречье водяных колёс,
Забытый синтаксис станков и веретён -

Ушло в былое
В галерее языка.

Теперь о твиде жёстком говорю,
Покрытом пятнами, похожими на кровь.

* Стивен Дедалус - главный персонаж «Портрета молодого человека» Джеймса Джойса.

THE WOOL TRADE

'How different are the words "home",
"Christ", "ale", "master", on his
Lips and on mine.' Stephen Dedalus

'The wool trade' - the phrase
Rambled warm as a fleece

Out of his hoard.
To shear, to bale and bleach and card

Unwound from the spools
Of his vowels

And square-set men in tunics
Who plied soft names like Bruges

In their talk, merchants
Back from the Netherlands:

O all the hamlets where
Hills and flocks and streams conspired

To a language of waterwheels,
A lost syntax of looms and spindles,

How they hang
Fading, in the gallery of the tongue!

And I must talk of tweed,
A stiff cloth with flecks like blood.

Льняной городок
Хай-стрит, Белфаст, 1786

Без двадцати четыре
По часам публичным. В накидке всадник
Цокает во вход,

Идёт, возможно, в Линен Холл*
Или торговый центр,
Где всё бурлит в движеньи,

Где лет через двенадцать
Повешен был Маккракен молодой,
Красавец, франт с короткой шеей в треуголке.

Они цветут, их не тревожит
Язык качающийся тела,
Перо с чернилами раскрасят

Забор, нас приведут
Под вывески таверн
В кромешный мрак аркад.

Без двадцати четыре,
Один из дней последних,
Когда ещё светло.

И запах приливной лагуны,
Последний сделай поворот,
Пусть это невозможно.

* Тhe Linen Hall (Льняной зал) – старейшая библиотека в Белфасте.

LINEN TOWN
High Street, Belfast, 1786

It's twenty to four
By the public clock. A cloaked rider
Clops off into an entry

Coming perhaps from the Linen Hall
Or Cornmarket
Where, the civic print unfrozen,

In twelve years' time
They hanged young McCracken -
This lownecked belle and tricorned fop's

Still flourish undisturbed
By the swinging tongue of his body.
Pen and ink, water tint

Fence and fetch us in
Under bracketed tavern signs,
The edged gloom of arcades.

It's twenty to four
On one of the last afternoons
Of reasonable light.

Smell the tidal Lagan:
Take a last turn
In the tang of possibility.

Северный клад
И кое-кто уверен был во снах,
Что это дух, который мучил нас*

* Эпиграфом к этой серии стала книга Сэмюэля Тейлора Кольриджа "Сказка о древнем моряке", написанная в 1798 году. Длинная басня Кольриджа рассказывает о последствиях неправильного поступка, как для грешника, так и для тех, кто его окружает.

1. Корни

Листва окно прикрыла пеленой.
Ты будто бы прикована луной
В мерцанье уличного фонаря
К плывущему вулкану и скале.

Всё, как во сне, меняется, когда
Ты отдаляешься, пугаясь
Сирен и выстрелов, жужжанья газа,
За каждой занавешенной террасой

Разлом грохочет. Прикоснись к любви,
Твоё тепло рождается в движеньи,
В Гоморре нашей старой всё ж бессильно.
Мы выкорчевываем или каменеем.

О нас я думаю перед рассветом.
Когда уйдёт в отставку снайпер бледный,
Пойду к кустарнику,
При лунном свете омочу в крови

Прилива мандрагору, горсть земли
И кости человечьи, ветви тьмы,
Поранив влажный пахнущий суглинок,
Заткну я уши, чтоб не слышать крик.

A NORTHERN HOARD
And some in dreams assured were
Of the Spirit that plagued us so

1. ROOTS

Leaf membranes lid the window.
In the streetlamp's glow
Your body's moonstruck
To drifted barrow, sunk glacial rock.

And all shifts dreamily as you keen
Far off, turning from the din
Of gunshot, siren and clucking gas
Out there beyond each curtained terrace

Where the fault is opening. The touch of love,
Your warmth heaving to the first move,
Grows helpless in our old Gomorrah.
We petrify or uproot now.

I'll dream it for us before dawn
When the pale sniper steps down
And I approach the shrub.
I've soaked by moonlight in tidal blood

A mandrake, lodged human fork,
Earth sac, limb of the dark;
And I wound its damp smelly loam
And stop my ears against the scream.

2. Ничейная земля 

Я дезертировал, закрылся
их ран свирепым зёвом,
ладонями в лохмотьях паутины.

И должен ли ползти назад,
как спирохета, пробираясь
среди колючек, проволок обрывков,
чтоб с репутацией замазанной
бороться, как с грудой мертвецов?
Я постоянно почему
опаздываю, чтоб
швы от инфекций излечить
и плохо сросшуюся кость?

2. NO MAN'S LAND

I deserted, shut out
their wounds' fierce yawning,
those palms like streaming webs.

Must I crawl back now,
spirochete, abroad between
shred-hung wire and thorn,
to confront my smeared doorstep
and what lumpy dead?
Why do I unceasingly
arrive late to condone
infected sutures
and ill-knit bone?

3. Обрубок

И вот в край бедствий еду снова.
Под копотью, стекающей нелепо
С решётки обгоревшего фронтона,
Ждут помощи несчастные калеки.
Я выжжен, как обрубок чёрный дома,
Когда вывозят мертвецов в телегах.

3. STUMP

I am riding to plague again.
Sometimes under a sooty wash
From the grate in the burnt-out gable
I see the needy in a small pow-wow.
What do I say if they wheel out their dead?
I'm cauterized, a black stump of home.

4. Без убежища

Хэллоуин. Тут человека-репы голова -
Сквозь битое стекло обрубок светит,
Дымит и косит под спасателя фонарь.

Посмертной маской жатвы врёт насмешник,
Глаза в ночи красны, смрад, вздыбился хребет
Мы сбились, всматриваясь в нечестивый свет.

4. NO SANCTUARY

It's Hallowe'en. The turnip-man's lopped head
Blazes at us through split bottle glass
And fumes and swims up like a wrecker's lantern.

Death mask of harvest, mocker at All Souls
With scorching smells, red dog's eyes in the night -
We ring and stare into unhallowed light.

5. Трут

Собрали кремни,
В них прожилки грязи,

Боль мучила
И пальцы, и суставы,

В холодных бусинках истории
Касались, костёр перед пещерой

Из веток, листьев –
Огонь падёт на разума фитиль.

Стучали мы о камень камнем,
И полыхнув едва, пыльца

погасла, а суставы пальцев
столь часто бились, как и кремни.

Что знали мы тогда
О труте, о льне обугленном, железе,

Столпившись в сумерках,
Сжав кулаки с угаснувшей надеждой?

Что может пламя вызволить верней
Из магматических, померкших дней?

Сидим на корточках над мёртвенной золой
С глазами, красными от пламени стенанья.

И мысли, будто пепел, оседают.
Тут, в захолустье тундры, с тайной

Железа, кремня и отбросов,
Клыков в истории заносах.

5. TINDER

We picked flints,
Pale and dirt-veined,

So small finger and thumb
Ached around them;

Cold beads of history and home
We fingered, a cave-mouth flame

Of leaf and stick
Trembling at the mind's wick.

We clicked stone on stone
That sparked a weak flame-pollen

And failed, our knuckle joints
Striking as often as the flints.

What did we know then
Of tinder, charred linen and iron,

Huddled at dusk in a ring,
Our fists shut, our hope shrunken?

What could strike a blaze
From our dead igneous days?

Now we squat on cold cinder,
Red-eyed, after the flames' soft thunder

And our thoughts settle like ash.
We face the tundra's whistling brush

With new history, flint and iron,
Cast-offs, scraps, nail, canine.

Полночь

С наёмнических войн времён,
Когда бледнели трупы
И падаль под дождём,
Все волки вымерли

В Ирландии. Тогда
По землям стаи рыскали, пока
Самец и он же квакер
Последнего из них не затравил.

В чахоточной глуши Килдэра
Скрестить пытались волкодава
С породой низшей, а леса
В винные бочки превращали.

В ночь барабанит дождь,
Он размывает торф и вереск
И открывает блеск
Базальта и гранита,

И мох на ветках увлажняет.
А норы старые в воде.
Следы лап пропадают
Иль паразитами рыхлятся,

Которые тут мельтешат.
Ничто не дышит, не свисает,
Не испаряется. Язык
На привязи по рту.

MIDNIGHT

Since the professional wars -
Corpse and carrion
Paling in rain -
The wolf has died out

In Ireland. The packs
Scoured parkland and moor
Till a Quaker buck and his dogs
Killed the last one

In some scraggy waste of Kildare.
The wolfhound was crossed
With inferior strains,
Forests coopered to wine casks.

Rain on the roof to-night
Sogs turf-banks and heather,
Sets glinting outcrops
Of basalt and granite,

Drips to the moss of bare boughs.
The old dens are soaking.
The pads are lost or
Retrieved by small vermin

That glisten and scut.
Nothing is panting, lolling,
Vapouring. The tongue's
Leashed in my throat.

Человек из Толлунда
         I
Когда-нибудь поеду в Орхус –
Каштановую голову увидеть
И выпуклости век,
И шапку заострённую из кожи.

Поодаль на равнине,
Где выкопан был он,
Он пообедал кашей из семян,
Что запеклась в его желудке.

Он голый был, коль не считать
Петли и пояса, и шапки,
И буду долго я стоять.
Вот он, жених богини,

Она цепочку затянула
И привлекла в болото,
Чьи соки сохранили
Его, как и святого тело,

Находку странную
Косильщиков газонов.
Теперь пигментное лицо
Покоится в Орхусе.

        II
Я мог бы сбогохульничать –
Болото освятить
И праведную землю нашу
И помолиться перед ним,

Чтоб прорастить плоть
Тружеников пленных,
Колоды трупов,
Падших на дворах ферм,

И кожа говорящая,
И сломанные зубы
Тех спящих братьев,
Что оттащило далеко вдоль русла.

         III
Его печальная свобода,
Свобода ехать на телеге,
Должна мне передаться,
Ведущему машину вдоль

Небельгарда, Граубалле, Толлунда,
Где путь указывают руки
Жителей посёлков,
Ведь их язык мне незнаком.

Но здесь, в Ютландии,
В приходах, не щадящих стариков,
Потерянным я чувствую себя,
Несчастным, как и дома.

THE TOLLUND MAN

            I
Some day I will go to Aarhus
To see his peat-brown head,
The mild pods of his eye-lids,
His pointed skin cap.

In the flat country nearby
Where they dug him out,
His last gruel of winter seeds
Caked in his stomach,

Naked except for
The cap, noose and girdle,
I will stand a long time.
Bridegroom to the goddess,

She tightened her torc on him
And opened her fen,
Those dark juices working
Him to a saint's kept body,

Trove of the turfcutters'
Honeycombed workings.
Now his stained face
Reposes at Aarhus.

          II
I could risk blasphemy,
Consecrate the cauldron bog
Our holy ground and pray
Him to make germinate

The scattered, ambushed
Flesh of labourers,
Stockinged corpses
Laid out in the farmyards,

Tell-tale skin and teeth
Flecking the sleepers
Of four young brothers, trailed
For miles along the lines.

          III
Something of his sad freedom
As he rode the tumbril
Should come to me, driving,
Saying the names

Tollund, Grauballe, Nebelgard,
Watching the pointing hands
Of country people,
Not knowing their tongue.

Out here in Jutland
In the old man-killing parishes
I will feel lost,
Unhappy and at home. 

Нерта*

Воткните, скажем, ясеня рогуль в торф – красота!
В расщелину стекаются горсточки зерна.

Когда-то дерево тут к непогоде стойкое найдут,
Где дамба и тропинка до вереска ведут.

* Нерта (лат. Nerthus) - богиня плодородия древних германцев северо-западного блока "мать-земля".

NERTHUS

For beauty, say an ash-fork staked in peat,
Its long grains gathering to the gouged split;

A seasoned, unsleeved taker of the weather,
Where kesh and loaning finger out to heather.


Создатель пирамид из камней
Посвящается Барри Куку

Он грабил каменные гнёзда,
Осиротев, он камни обручил,
Он непривычною рукой
На бугорках постройки возводил.

Весь день он проводил в Буррене:
Прикладывал, искал баланс,
Он пирамиду клал за пирамидой,
Ища в их кладке консонанс,

Порою камни меткой украшая.
Рассказывал со страхом он почти
О связи странной с тем, чего касался
И что ему хотелось возвести:

Какие-то вдруг ульи, замки,
Теперь там вымпелы никчёмные, смотрю:
Тростник, кукушкин цвет и колокольчик
Впустую там трепещут на ветру.

CAIRN-MAKER
For Barrie Cooke

He robbed the stones' nests, uncradled
As he orphaned and betrothed rock
To rock: his unaccustomed hand
Went chambering upon hillock

And bogland. Clamping, balancing,
That whole day spent in the Burren,
He did not find and add to them
But piled up small cairn after cairn

And dressed some stones with his own mark.
Which he tells of with almost fear;
And of strange affiliation
To what was touched and handled there,

Unexpected hives and castlings
Pennanted now, claimed by no hand:
Rush and ladysmock, heather-bells
Blowing in each aftermath of wind.

Дорожный рабочий

Как кора, на нём молескин,
бур вдавили запястья
в глинистый сланец,
там, где неровно,

где есть уклон,
он тормозит вас, машет
руками. Рядом трясина,
где щебень по краю,

жёлтый бульдозер его поглотила
года четыре назад, завалила
древками копий, костьми,
топорищами, норами –

всем, к чему он безучастен.
Он не уступит
погоде и оскорбленьям,
брат мой, блюститель

твёрдой основы пути,
ходит вдоль самого края,
мира изгиба в рубцах.

NAVVY

The moleskins stiff as bark,
the drill grafting his wrists
to the shale:
where the surface is weavy

and the camber tilts
in the slow lane, he stands
waving you down. The morass
the macadam snakes over

swallowed his yellow bulldozer
four years ago, laying it down
with lake-dwellings and dug-outs,
pike-shafts, axe-heads, bone pins,

all he is indifferent to.
He has not relented
under weather or insults,
my brother and keeper

plugged to the hard-core,
picking along
the welted, stretchmarked
curve of the world.

Сон ветерана

Мистер Диксон, мой сосед,
Видевший последнюю атаку
И получивший дозу газа,
Прихрамывая, ходит

Он в каске, в хаки.
Он равнодушно говорит,
Что пуговицы жёлтые от газа,
Что прямо возле головы

Подковами стучали кони.
Чего страшится он? Гангрены.
Проснётся он с рукой на шраме,
Они там магию творили,

Когда лежал он
На покрытой язвами земле,
Личинок россыпь копошилась
И лечила рану.

VETERAN'S DREAM

Mr Dickson, my neighbour,
Who saw the last cavalry charge
Of the war and got the first gas
Walks with a limp

Into his helmet and khaki.
He notices indifferently
The gas has yellowed his buttons
And near his head

Horses plant their shods.
His real fear is gangrene.
He wakes with his hand to the scar
And they do their white magic

Where he lies
On cankered ground,
A scatter of maggots, busy
In the trench of his wound.

Предсказание

Мы рыбу бросили в течение,
Разинут рот её,
Открыта голова, как клапан,
Сказал ты: «Да она больна!».

Под бледной коркой язв,
Она перевернулась, как монета,
На дна спустилась,
Ил с водорослей там стряхнув.

Мы зачарованно смотрели
На мостике дрожащем:
Что может защитить сейчас,
Больное око солнца

Успокоить,
Озёра вычистить от яда?
Не возвращение же
На дорогу крыс!

AUGURY

The fish faced into the current,
Its mouth agape,
Its whole head opened like a valve.
You said 'It's diseased.'

A pale crusted sore
Turned like a coin
And wound to the bottom,
Unsettling silt off a weed.

We hang charmed
On the trembling catwalk:
What can fend us now
Can soothe the hurt eye

Of the sun,
Unpoison great lakes,
Turn back
The rat on the road.