Тур Воль-ратуры. Часть вторая. Вечер и ночь

Когда солнце начало клониться к западу и тени вытянулись вдоль берега длинными тёмными пальцами, ореховый экипаж Воль-ратуры свернул туда, куда обычно не заглядывают без особой нужды — в шумные ивовые заросли, к замшелой коряге над тёмной водой и, наконец, на сверкающий Остров Кувшинок, где ночь рождается раньше, чем где-либо ещё на пруду.

Аншлаг в «Ивовых Небоскрёбах»

Если визит к мадам Гвак был экзаменом на мастерство, то ивовые заросли, где располагались «многоквартирные» гнездовья трясогузок, стали испытанием для нервной системы всей труппы.
Едва ореховый экипаж показался в тени ветвей, как воздух наполнился оглушительным щебетом. Десятки птенцов трясогузки — маленьких, вечно голодных и невероятно энергичных, едва научившихся держаться на лапках, — устроили на ветках настоящую давку.
— Она едет! Звезда! С перьями! Или без перьев? Мама, а у неё есть червяки? — галдели птенцы, перепрыгивая с ветки на ветку и едва не сбивая господина Цока с ног, когда тот пытался установить подставку для нот.
Господин Цок, обычно такой невозмутимый, прикрывал голову листом мать-и-мачехи и кричал в полый стебель камыша, служивший ему рупором:
— Соблюдайте дистанцию! Почтенная примадонна не раздаёт автографы на клювах! Прошу сесть на свои места!
Воль-ратура вышла из экипажа, и сердце её на мгновение дрогнуло. Она поняла сразу: здесь «Драматическая ария Одинокой Цапли» не просто провалится — её никто не услышит. Птенцы ждали шоу.
— Исерди, — шепнула певица, поправляя сбившийся воротничок из паутины. — Кажется, мне придётся сменить репертуар. Подай мой самый яркий веер.
Она взошла на возвышение — старое заброшенное гнездо ремеза, — раскрыла веер из перьев зимородка и вместо томного вступления запела стремительную, залихватскую «Польку Лесного Комара»:

Тр-р-рилли-вилли, скок да прыг!
Крылья — в небо, солнце — в миг!
Кто не скачет — тот уснул,
Кто не поёт — того раздул...
...старый добрый майский жук!

Это было попадание в яблочко. Голос Воль-ратуры рассыпался на тысячи мелких, сверкающих нот-бусинок. Она не просто пела — она притоптывала, кружилась и вовлекала маленьких слушателей в игру.
— А теперь все вместе! — крикнула она, и сотни крошечных голосов грянули припев: — Чик-чирик! Тр-р-рилли-мик!
Это был самый шумный, самый нестройный, но, пожалуй, самый искренний хор в её жизни. Полёвки-кухарки, забыв о своих корзинках, пустились в пляс прямо на траве. Исерди смахнула слезу умиления: её «маленькая Воль» умела покорять не только эстетов, но и самых непосредственных сорванцов.
Когда концерт окончился, Воль-ратура была совершенно вымотана, но на её лице сияла улыбка. Вместо цветов птенцы забросали её «сокровищами»: блестящими камешками, обрывками ярких ниточек и одним очень красивым, хотя и слегка потрёпанным, пером сойки.
— Это было... освежающе, — выдохнул господин Цок, отряхивая костюм от пуха. — Но, боюсь, наш график безнадёжно сбит.

Колыбельная для Мастера Клешна

Вечерние тени удлинились, и поверхность пруда превратилась в жидкое золото. Шумный восторг птенцов остался позади, и теперь процессия пробиралась в самый глухой и таинственный уголок — к Мрачной Коряге. Здесь, под переплетением затонувших ольховых ветвей, в глубокой норе жил Мастер Клешн — старый рак, видевший, по слухам, ещё сотворение этого мира. Или, по крайней мере, прорастание древней плакучей ивы.
Атмосфера здесь была совсем иной: прохладная, пахнущая старой листвой и донным илом. Господин Цок предусмотрительно зажёг маленький фонарик с томящимся внутри светлячком.
— Мастер Клешн! — негромко позвал управляющий, постукивая тростью по скользкой коре. — К вам прибыла...
— Уходите! — донёсся из глубины норы ворчливый, булькающий голос. — У меня мигрень от вашего чириканья! И вообще, сегодня четверг — я принимаю только тишину и мелких личинок.
Воль-ратура жестом попросила Цока отступить. Она чувствовала: здесь не помогут ни пассы веером, ни весёлые польки. Она сняла накидку из пуха одуванчика, подошла к самому краю воды и присела на выступающий корень.
Она начала петь без слов. Это была «Колыбельная Глубинных Вод» — мелодия, которую она слышала во сне, когда корни берёзы шептали ей легенды о подземных ключах. Голос её звучал низко, почти на грани шёпота, резонируя с самой толщей воды.

Спи, тяжёлая вода, в колыбели ила,
Где не властвуют года, где застыла сила.
Там, где корни древних ив пьют земные соки,
Смолкнул солнечный прилив, буйный и далёкий.
Тише… тише… пульс ключей бьётся под корягой,
Спи в объятиях теней, полных мирной влаги.
Глубина хранит ответ, глубина всё знает,
То, чему названья нет, в ней не исчезает.
Пусть утихнет звонкий смех и речей круженье,
Здесь — покой один на всех, здесь — лишь отраженье.
Там, где бьёт холодный ключ, чистый и столетний,
Не достанет острый луч — ни дневной, ни летний.

Постепенно из тёмного провала норы показались две длинные, подрагивающие антенны, а затем и сам Мастер Клешн. Его панцирь, обросший крошечными ракушками и мхом, казался вырезанным из древнего камня. Он замер, слушая, как голос певицы проникает в самые тёмные уголки его убежища.
Когда последняя нота растаяла в вечернем тумане, рак долго молчал, шевеля клешнями.
— Пять лет, говоришь? — проскрипел он, и в его глазах-бусинках блеснуло нечто похожее на каплю воды. — Все поют о солнце, о цветах... А ты спела о том, что лежит на дне. О том, что было здесь до того, как прилетели птицы и выросли камыши.
Он медленно попятился и вскоре вернулся, толкая перед собой странный предмет — идеально гладкую, прозрачную раковину, внутри которой мерцал призрачный голубоватый свет.
— Это Слеза Первого Строителя, — торжественно произнёс рак. — Говорят, её обронил Великий Бобр, когда закончил строить плотину, создавшую наш пруд. Она звучит только тогда, когда слышит истинную музыку. Возьми её, Воль-ратура. Ты заслужила право хранить тайну нашего королевства.
Воль-ратура благоговейно приняла дар. Раковина в её руках начала вибрировать, издавая тонкий, едва уловимый гул — чистейшую ноту «си» первой октавы.

Бал под звёздами на Острове Кувшинок

Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, а небо окрасилось в глубокий чернильный цвет, процессия достигла самого роскошного места на пруду — Острова Кувшинок.
Обстановка была ослепительной. Сотни жуков-пожарников и специально нанятых светлячков зависли в воздухе, создавая живые люстры, отражавшиеся в тёмной воде. Стрекозы-аристократки в переливчатых нарядах вибрировали крыльями так быстро, что создавался тонкий, едва слышный гул — как звук дорогого шёлка. Водомерки-дипломаты, сохраняя безупречную осанку, скользили между листьями, ведя светские беседы о правах на прибрежные камыши и поставках свежей ряски.
— Прибыла! Она прибыла! — пронеслось по рядам знати.
Господин Цок, чувствуя себя в своей стихии, расправил жилет. Здесь его строгий тон и любовь к протоколу ценили по достоинству.
— Дамы и господа! — провозгласил он, постукивая тростью. — Её Сиятельство Голоса, Примадонна Воль-ратура!
Певица вышла из экипажа. Она сменила ирисовое платье на вечерний туалет из лепестков ночной фиалки, который в свете светлячков казался почти чёрным с серебряным отливом. Исерди поправила ей корону из капелек росы, которые чудесным образом не высыхали.
Воль-ратура взошла на центральную кувшинку — огромную, белоснежную, раскрывшуюся специально для этого вечера. Обвела взглядом публику. Здесь были те, кто видел сотни концертов. Но сегодня она должна была дать им нечто особенное.
Она запела «Гимн Великого Отражения»:

Смотрись, Луна, в зеркальный щит,
Где каждый вздох водой храним.
Пусть мир под нами крепко спит,
А мы — над бездною летим!

Её голос больше не был просто звуком. Он стал частью ночи — взмывал к самым звёздам и падал вниз, рассыпаясь хрустальными брызгами. Стрекозы замерли в воздухе, боясь шелохнуть крылом. Водомерки склонили головы, забыв о дипломатических спорах. Даже ночные бабочки, привлечённые светом и музыкой, кружились в медленном танце вокруг певицы.
Когда прозвучала последняя, замирающая нота, остров погрузился в абсолютную, благоговейную тишину. А затем — взорвался.
Стрекозы устроили в воздухе настоящий фейерверк, стремительно пикируя и взмывая вверх. Водомерки чеканили ритм по воде лапками, создавая торжественный гул. Герцог Голубое Надвилье — самый старый и капризный стрекоз — лично подлетел к примадонне и преподнёс ей орден «Золотого Крыла», искусно сплетённый из тончайшей золотистой пыльцы.
— Это был... триумф, — прошептала Исерди, когда Воль-ратура, усталая, но сияющая, наконец вернулась в свой экипаж.

Возвращение под корни берёзы

Путь домой проходил в уютной тишине. Луна освещала дорогу. Верные полёвки и господин Цок дремали, убаюканные скрипом колёс.
Воль-ратура прислонилась головой к плечу Исерди. Раковина Мастера Клешна лежала у неё на коленях и тихонько гудела в такт колдобинам дороги — всё та же чистейшая нота «си».
Пять лет на сцене были лишь началом. Сегодня, проехав вдоль всего пруда, она поняла самое главное: её музыка нужна всем — и строгим критикам, и шумным птенцам, и чопорным аристократам, и даже ворчливому раку, который принимает только тишину и мелких личинок.
Когда экипаж остановился у корней могучей берёзы, Воль-ратура посмотрела на свои окна, в которых уже горел приветливый свет масляной лампы.
— Знаешь, Исерди, — тихо сказала она. — Завтра мы начнём репетировать новую программу. Пруд только что узнал мой голос. Но он ещё не знает моей души.
Над Замшелым прудом воцарилась тишина. Но это была не просто тишина — это была музыка, которую теперь слышал каждый его обитатель.