Тур Воль-ратуры. Часть первая. Утро и день

Часть первая: Утро и день

Серебряный колокольчик и великие планы
Утро над Замшелым прудом занималось неспешно. Сквозь густую зелень плакучей берёзы просеивались мягкие золотистые лучи, щекоча мох и дремлющие кувшинки. Здесь, в хитросплетении могучих корней, которые за долгие десятилетия научились склоняться к самой воде, скрывалось истинное сокровище — уютное гнёздышко знаменитой певицы Воль-ратуры.
Жизнь в имении примы была отлажена, как лучшие часы водомерки. Пока на кухне суетились проворные полёвки — обсуждали меню, крахмалили кружевные салфетки, — суслик-управляющий господин Цок уже совершал утренний обход. Сдвинув на переносицу маленькие очки, он строго следил, чтобы садовые рабочие не лодырничали, а дорожки между корнями были выметены до последней соринки.
Сама же примадонна ещё нежилась в постели. Воль-ратура проснулась на огромной перине, набитой нежнейшим пухом лесных канареек — только такая мягкость была достойна её хрупкого таланта. Потянувшись, она протянула лапку к прикроватному столику и коснулась маленького серебряного колокольчика.
Тонкий хрустальный перезвон едва успел затихнуть, как в комнату, почтительно кланяясь, заскочила Исерди. Старая водяная крыса, исполнявшая роль кормилицы, была для Воль-ратуры вторым сердцем — она знала каждый каприз и каждую радость своей подопечной.
— Милая Исерди! — воскликнула Воль-ратура, приподнимаясь на локтях. Глаза её сияли. — Ты только представь, какой сегодня день! Ровно пять лет назад я впервые ступила на сцену. Пять лет сложнейших арий, блестящих партий и искреннего обожания публики!
Она спрыгнула с перины и принялась взволнованно расхаживать по комнате — шлейф ночной рубашки мёл за ней, как хвост кометы.
— Сегодня мне душно в стенах дома. Я решила: а не совершить ли мне грандиозный концертный тур вдоль нашего пруда? Мы посетим каждого обитателя — от камышовых зарослей до старой кувшинки. Я подарю им минуты настоящего счастья, разделю с ними волшебство моего голоса!
Исерди смотрела на свою названую дочь с тем особым выражением, которое бывает только у нянюшек: нежность, гордость и едва уловимая снисходительность мудрости.
— Моя маленькая Воль, — прошептала она, прижимая лапы к груди. — Это великолепная, благородная затея. Нашему пруду давно пора встряхнуться от сонной, однообразной жизни. Покажи им всё, на что способен твой необыкновенный голос. Пусть этот день войдёт в историю нашего музыкального королевства.
Так началось утро, которому суждено было стать легендой.

Подготовка к триумфу

Дом загудел, как встревоженный улей.
Господин Цок немедленно созвал экстренное совещание в прихожей. Он стоял посреди комнаты с листом сушёного лопуха в лапе и чеканил распоряжения с военной краткостью:
— Полёвки — на кухню! Собрать корзину для пикника: нектарная роса в запечатанных флаконах, засахаренные лепестки фиалок для поддержания сил. И — упаси вас лес! — не забудьте мёд с шалфеем для связок. Исерди, займитесь гардеробом. Турне — это не просто пение, это стиль!
В спальне тем временем развернулось настоящее театральное закулисье. Примадонна стояла перед зеркалом из идеально отполированного речного перламутра, прикладывая к плечу накидку из переливчатых крыльев стрекозы.
— Слишком помпезно для утреннего выступления у камышей, — капризно протянула она. — Мне нужно что-то более... вдохновляющее. Что-то, что подчеркнёт мою связь с природой, но оставит за мной статус королевы сцены.
Исерди, покряхтывая, извлекла из сундука шедевр лесного портняжного искусства: платье из нежнейших лепестков дикого ириса, отороченное тончайшим кружевом из паутины серебряного паука-крестовика.
— Вот, деточка. — Нянюшка аккуратно расправила подол. — В нём ты будешь сиять на фоне кувшинок. А сверху накинем шаль из пуха одуванчика — утро у воды бывает обманчиво прохладным.
Пока шло облачение, Воль-ратура распевалась. «Ми-ми-ми... Ма-ма-ма...» — её голос, чистый и звонкий, как капель, разлетался по лабиринтам корней, и полёвки на кухне невольно замирали с поварёшками в лапах.
Снаружи господин Цок готовил транспорт. Из запасников был извлечён «Гастрольный экипаж» — изящная повозка из скорлупы грецкого ореха, инкрустированная речным жемчугом. В неё впрягли пару представительных жуков-оленей, чьи рога были надраены до зеркального блеска.
— Полёвки-горничные — за экипажем с зонтиками! Музыканты-сверчки должны быть на месте первой стоянки за десять минут до прибытия хозяйки! — командовал Цок, утирая лоб.
Наконец состоялся парадный выход. Воль-ратура появилась на пороге: ирисовое платье подрагивало на лёгком ветру, а в причёску была вплетена капля утренней росы, сиявшая ярче любого бриллианта.
— Я готова, — торжественно провозгласила она, принимая от Исерди крошечный веер из перьев зимородка. — Великий тур по Замшелому пруду объявляется открытым!
Жуки-олени синхронно шевельнули усами. Господин Цок вскочил на запятки. Процессия медленно тронулась по мягкому мху — навстречу первым слушателям.

Водный балет в Зеркальной бухте

К первой остановке процессия подошла в лучах высокого солнца. Дорожка из изумрудного мха вывела путешественников к Зеркальной бухте — тихому затону, где вода была так недвижима, что казалась застывшим серебром.
Семейство водомерок уже ждало. Узнав о визите примадонны от быстрокрылых стрекоз, они устроили встречу, достойную королевского двора.
Господин Цок ловко спрыгнул с запяток и подал певице лапку, помогая выйти на импровизированную сцену — плоский, прогретый солнцем камень, поросший нежным лишайником.
— Великая Воль-ратура прибыла! — зычно провозгласил он, постукивая тростью из сосновой иголки. — Прошу тишины и почтения!
На зеркальной глади тут же началось невероятное движение. Дюжина длинноногих водомерок в накрахмаленных воротничках из пыльцы выстроилась в идеальный круг. Старший в семействе — почтенный водомер в отставном мундире — подал знак усиками.

Балет начался.

Водомерки скользили по воде с невероятной грацией, едва касаясь поверхности лапками — от каждого прикосновения расходились крошечные, идеально круглые волны. Они то сходились к центру, образуя живую звезду, то стремительно разлетались, вычерчивая на воде сложные геометрические узоры. Одна из молодых танцовщиц совершила невероятный прыжок: обернулась в воздухе трижды и приземлилась на поверхность без единой лишней ряби.
— Ах, какая геометрия! Какая экспрессия! — Воль-ратура прижала лапки к груди.
Поняв, что момент настал, она глубоко вдохнула аромат кувшинок — и запела. Чистое сопрано взмыло над прудом, переплетаясь с ритмичными движениями танцоров. Это была «Ария Утренней Росы»:

Спите, тени, в глубине донной...
Просыпайся, мир, в лучах золотых!
Пусть струна воды, струна студёная,
Вторит песне в брызгах звонких рифм!

На высокой ноте водомерки закружились в неистовом вихре, создавая вокруг камня примадонны венец из мириад сверкающих капель. Даже суровый господин Цок украдкой смахнул слезу — и тут же сделал вид, что просто поправляет очки. Исерди гордо выпрямила спину и сияла.
Когда последние звуки арии растворились в воздухе, над бухтой воцарилась зачарованная тишина. Её нарушил лишь дружный шелест — аплодисменты водомерок, тихие и торжественные, как шёпот травы, — и восторженный стрекот кузнечиков из прибрежных кустов.
— Браво! Брависсимо! — кричали водомерки, низко кланяясь прямо с воды.
Воль-ратура была растрогана. Она раздала танцорам по засахаренному лепестку фиалки из своей корзины и, окрылённая первым успехом, дала знак двигаться дальше.

Дуэль с критиком в Камышовых чертогах

Прощание с водомерками было трогательным, но впереди ждало самое серьёзное испытание этого дня. Процессия свернула с открытого берега в густые, пахнущие тиной и сыростью заросли камыша. Огромные стебли возвышались над водой, словно колонны заброшенного храма.
Воздух здесь был тяжёлым и неподвижным. Когда ореховый экипаж остановился, из тени лопуха показалась величественная фигура. Мадам Гвак — в чепце из свежей ряски и с моноклем из идеально прозрачного осколка слюды — сидела на замшелом коряжистом троне неподвижно, как камень. Её жёлтые глаза смотрели на мир с глубочайшим скепсисом. Некогда певшая в хоре «Болотные Огни», она теперь проводила дни, вынося вердикты всем, кто смел издать в её присутствии хотя бы один музыкальный звук.
— Кхм, — господин Цок прочистил горло, его хвост нервно подёргивался. — Глубокоуважаемая мадам Гвак! Великая примадонна Воль-ратура желает...
— Я вижу, кто прибыл, Цок, — пробасила жаба, не шевелясь. — Пять лет на сцене, а манеры всё те же: шум, блеск и жуки-олени. Ну что ж, деточка, — она обратила взор на Воль-ратуру, — удивите старуху. Только умоляю, не пойте «Вальс Стрекозы» — у меня от него изжога.
Воль-ратура почувствовала, как внутри всё сжалось, но она была профессионалом. Исерди ободряюще сжала её лапку и поправила шаль из одуванчика. Певица вышла на край листа кувшинки и замерла.
Она выбрала не лёгкую песенку, а сложнейшую «Драматическую арию Одинокой Цапли». Голос её зазвучал иначе — не звонким колокольчиком, а глубоким, бархатистым потоком, который, казалось, вибрировал в самом воздухе:

Там, где туман целует гладь,
Где тишина умеет ждать,
Мой голос рвётся в вышину...
Разрушив эту тишину!

Когда Воль-ратура взяла финальную, запредельно высокую ноту, камыши затрепетали, а пара зазевавшихся комаров просто упала в обморок от чистоты звука.
Наступила мертвенная тишина. Мадам Гвак медленно подняла лапу, поправила монокль и... трижды медленно хлопнула.
— Технически... — начала она суровым тоном. — В третьем такте был излишний драматизм. Переход к верхнему «ля» был... допустимым.
Она замолчала. А потом вдруг тяжело вздохнула и добавила уже совсем другим голосом:
— Но, клянусь всеми пиявками этого пруда, у тебя есть душа, девочка. Я не слышала такого исполнения со времён великого Ква-рузо. Иди сюда, дай я тебя расцелую.
Воль-ратура, сияя от счастья (и немного опасаясь бородавок мадам Гвак), приняла благосклонный поцелуй в щёку. Это было равносильно получению золотой медали.
— Исерди! — шепнула певица, возвращаясь в экипаж. — Она похвалила мою душу! Это победа!
Экипаж двинулся дальше, провожаемый одобрительным кваканьем мадам Гвак, которая уже принялась диктовать своим помощникам-улиткам разгромную статью о «недостатках современных аранжировок» — надо же было не терять репутацию.

Импровизация в «Старом Пне»

После сырых камышей воздух, наполненный ароматом сухой коры и хвои, казался особенно сладким. Процессия миновала заросли папоротника и остановилась перед величественным сооружением — старым, почерневшим от времени пнём, украшенным сверху донизу ярусами древесных грибов, похожих на балконы оперного театра.
Ещё до того, как господин Цок успел объявить о прибытии, с верхнего «балкона» донеслись пронзительно-нежные звуки настройки инструмента. Маэстро Стридуло — во фраке из надкрылий чёрного скарабея — уже стоял на самом краю, поводя длинными чуткими усиками. Его скрипка, сделанная из высушенного стручка дикого горошка с натянутыми жилами из паутины серебряного крестовика, была известна на весь лес.
— О, этот тембр! Этот резонанс! — воскликнул Сверчок, завидев экипаж. — Дорогая Воль-ратура, ваш голос долетел до меня раньше, чем пыль от ваших колёс! Вы заставили мадам Гвак аплодировать — это ли не повод для величайшего дуэта в истории нашего пруда?
Воль-ратура грациозно поклонилась. Она уважала Стридуло: он был единственным здесь, кто понимал, что такое настоящая дисциплина и ежедневные репетиции.
— Маэстро, я почту за честь. Сыграем «Вальс Полуденных Теней»?
Стридуло взмахнул смычком, и музыка полилась вниз, подобно невидимому водопаду. Это не было просто выступление — это была битва талантов и одновременно идеальное слияние. Воль-ратура пела без слов, используя лишь вокализ, подражая то вздоху ветра, то рокоту далёкого грома. Её голос сплетался со звуком скрипки так тесно, что слушатели — полёвки, жуки-олени и даже пара белок, прискакавших на шум, — перестали понимать, где заканчивается струна и начинается живое дыхание.
Исерди стояла внизу, притоптывая лапкой в такт. Она видела, как Воль-ратура импровизирует, как берёт ноты, которые никогда не решалась пробовать дома на репетициях. Это был чистый восторг творчества — без правил, без страховки.
Когда маэстро взял финальное пиццикато, а певица затихла на едва слышном, тающем пианиссимо, лес на мгновение замер. А затем взорвался овациями.
Стридуло в порыве чувств спрыгнул с грибного балкона прямо к ногам примадонны и поцеловал её лапку.
— Мой инструмент сегодня пел лучше, чем обычно, только потому, что слышал вас, — признался он. — Вы не просто певица, Воль-ратура. Вы — душа этой воды.
Маэстро вынес из дома подарок — крошечную канифоль из чистейшей сосновой смолы, смешанной с цветочной пыльцой. «Для чистоты звука», — шепнул он.
Экипаж двинулся дальше, но мелодия скрипки ещё долго преследовала их, затихая вдали. Воль-ратура откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. День только перевалил за полдень — а она уже покорила критика, нашла равного себе музыканта и, кажется, начала понимать что-то новое о собственном голосе. Впереди ждал вечер. А вечер, как известно, хранит свои тайны.

Продолжение следует.