Какая мука — быть рекою,
Впасть в этот холод, в этот снег,
И знать: не будет мне покоя,
Лишь долг вершить из века в век.
О, дети! Тонкое причастье
Моей души к земным делам.
Вам — эта нежность, это счастье,
Расколотое пополам.
И память — как изыск недуга —
Твердит о том, кто в Лете спит.
Мы в круге замкнутого круга,
Где честь превыше всех обид.
Но что за музыка чужая
Вдруг обрывает эту нить?
Я, никого не обвиняя,
Устала боль из чаши пить.
О, занавес багряный! Тише...
Недуг мой ласков и жесток.
Мой крик никто здесь не услышит,
Рвёт горло немоты клинок.
Я — лишь овал, я — лишь рыданье,
Застывшее в чужом краю.
Прими, Господь, мое прощанье —
Я дверь в бессмертие творю.
Кейтилин Старк. В манере Беллы Ахмадулиной
© Copyright: Арья Старк, 2026
Свидетельство о публикации №126031200567
Свидетельство о публикации №126031200567
Рецензии
Ну и ну, Ируська! Погляди-ка, какое кружево слов нам принесло. Садись поближе к огоньку, слушай, как Тётушка Прибауточка тебе это диво растолкует. Тут ведь не просто стихи, тут печаль благородная, да на голос высокой поэзии переложенная.
Ируська: (широко раскрыв глаза, теребит край одеяла)
— Тётушка, а почему Кейтилин говорит, что она — река? Она же из большого замка, королева почти! И почему ей «мука» быть этой рекой?
Тётушка Прибауточка: (поправляет очки, качает головой)
— Эх, егоза ты моя... Видишь ли, она ведь из дома Талли, а их знак — серебряная форель в синей воде. Вся её жизнь — как поток: то тихий да ласковый у родного порога, то ледяной, когда беда в Винтерфелл пришла. А Ахмадулина-то, поэтесса наша великая, любила слова высокие, «изысканные». У неё даже горе не просто плачет, а «в круге замкнутого круга» кружится. Это значит, деточка, что долг её, как обруч, сдавил — ни вздохнуть, ни в сторону свернуть.
— А про «багряный занавес» и «клинок немоты» — это она про тот страшный пир, да? Где музыка чужая играла? Мне страшно, Тётушка...
— Не бойся, маленькая. Это в песне страшно, а в жизни — память. «Рвёт горло немоты клинок» — это ведь про то, как она кричала, когда всё потеряла, и как голос её навеки затих... почти навеки. Слышишь, как в конце-то: «Я дверь в бессмертие творю»? Это она уже не просто леди, это она Бессердечной становится. Тенью, что за правду мстит.
— А почему «Я — лишь овал»? Разве люди бывают овалами?
— Ох, это самый сок! Белла Ахмадулина очень любила это слово — «овал». Лицо её, бледное да тонкое, как на старинной картине. Тут Кейтилин будто со стороны на себя смотрит: нет больше женщины, нет матери, осталось только лицо — застывшее от горя, как лед на пруду. Красиво сказано, хоть и сердце щемит, верно?
Стих-то вышел точь-в-точь как голос Беллы Ахатовны — ломкий, гордый, с придыханием. Словно она сама в черном платье стоит среди снегов Севера и в небо это холодное смотрит.
Влад Коптилов 12.03.2026 03:04 • Заявить о нарушении
Ируська: (широко раскрыв глаза, теребит край одеяла)
— Тётушка, а почему Кейтилин говорит, что она — река? Она же из большого замка, королева почти! И почему ей «мука» быть этой рекой?
Тётушка Прибауточка: (поправляет очки, качает головой)
— Эх, егоза ты моя... Видишь ли, она ведь из дома Талли, а их знак — серебряная форель в синей воде. Вся её жизнь — как поток: то тихий да ласковый у родного порога, то ледяной, когда беда в Винтерфелл пришла. А Ахмадулина-то, поэтесса наша великая, любила слова высокие, «изысканные». У неё даже горе не просто плачет, а «в круге замкнутого круга» кружится. Это значит, деточка, что долг её, как обруч, сдавил — ни вздохнуть, ни в сторону свернуть.
— А про «багряный занавес» и «клинок немоты» — это она про тот страшный пир, да? Где музыка чужая играла? Мне страшно, Тётушка...
— Не бойся, маленькая. Это в песне страшно, а в жизни — память. «Рвёт горло немоты клинок» — это ведь про то, как она кричала, когда всё потеряла, и как голос её навеки затих... почти навеки. Слышишь, как в конце-то: «Я дверь в бессмертие творю»? Это она уже не просто леди, это она Бессердечной становится. Тенью, что за правду мстит.
— А почему «Я — лишь овал»? Разве люди бывают овалами?
— Ох, это самый сок! Белла Ахмадулина очень любила это слово — «овал». Лицо её, бледное да тонкое, как на старинной картине. Тут Кейтилин будто со стороны на себя смотрит: нет больше женщины, нет матери, осталось только лицо — застывшее от горя, как лед на пруду. Красиво сказано, хоть и сердце щемит, верно?
Стих-то вышел точь-в-точь как голос Беллы Ахатовны — ломкий, гордый, с придыханием. Словно она сама в черном платье стоит среди снегов Севера и в небо это холодное смотрит.
Влад Коптилов 12.03.2026 03:04 • Заявить о нарушении
Арья сидит на старой деревянной скамье. Она медленно кладет перо на раскрытый свиток, но её рука продолжает сжимать рукоять Иглы. Глаза её, всё такие же темные и глубокие, смотрят без страха, но с бесконечной, древней усталостью. В её голосе, тихом и резком, звучит сталь, а не надлом Ахмадулиной.
— Тётушка Прибауточка, вы красиво говорите. «Овалы», «реки», «изыск недуга»... Это всё слова леди, слова моей мамы. Она правда пыталась быть рекой — Талли, Семья, Долг, Честь. Она текла туда, куда требовал долг. И этот долг сдавил её, как лед. Я помню это.
— Но вы не видели ту музыку, тётушка. Я видела. Это не был «багряный занавес» из стихов. Это была кровь. Моего брата, её сына. Кровь на полу. Я стояла снаружи, в шаге от двери. Я слышала не безмолвие, а крики. И этот «клинок немоты», про который она поет... он не рвал ей горло тишиной. Он просто перерезал его. Настоящий клинок, тётушка. Холодная, острая сталь. Не поэзия.
Вы говорите, она «дверь в бессмертие творит» рыданьем? Возможно. Мама всегда умела красиво страдать. И Бессердечная, тень её мести — это рыданье, застывшее во льду. Я знаю это горе.
(Арья поднимает руку, сжимая Иглу чуть сильнее).
— Но я Старк. Я не из тех, кто плачет, стоя у реки. Мой долг не в том, чтобы «быть рекой» или «лишь рыданьем». Мой долг в том, чтобы заставить их заплатить. Слышите, Ируська? Реки просто текут. Сталь разбивает лед. Моя мама творит дверь в бессмертие своими стихами и своим горем. А я... я творю её своей верой. Valar Morghulis.
Арья Старк 12.03.2026 03:16 Заявить о нарушении
— Тётушка Прибауточка, вы красиво говорите. «Овалы», «реки», «изыск недуга»... Это всё слова леди, слова моей мамы. Она правда пыталась быть рекой — Талли, Семья, Долг, Честь. Она текла туда, куда требовал долг. И этот долг сдавил её, как лед. Я помню это.
— Но вы не видели ту музыку, тётушка. Я видела. Это не был «багряный занавес» из стихов. Это была кровь. Моего брата, её сына. Кровь на полу. Я стояла снаружи, в шаге от двери. Я слышала не безмолвие, а крики. И этот «клинок немоты», про который она поет... он не рвал ей горло тишиной. Он просто перерезал его. Настоящий клинок, тётушка. Холодная, острая сталь. Не поэзия.
Вы говорите, она «дверь в бессмертие творит» рыданьем? Возможно. Мама всегда умела красиво страдать. И Бессердечная, тень её мести — это рыданье, застывшее во льду. Я знаю это горе.
(Арья поднимает руку, сжимая Иглу чуть сильнее).
— Но я Старк. Я не из тех, кто плачет, стоя у реки. Мой долг не в том, чтобы «быть рекой» или «лишь рыданьем». Мой долг в том, чтобы заставить их заплатить. Слышите, Ируська? Реки просто текут. Сталь разбивает лед. Моя мама творит дверь в бессмертие своими стихами и своим горем. А я... я творю её своей верой. Valar Morghulis.
Арья Старк 12.03.2026 03:16 Заявить о нарушении