Предрешённое зло

Мховый ковёр укрывает гранит 
стен и исполинских столбов, 
и трескучее одиночество едко фонит, 
его выпирают сто лбов. 

Я был пресловутый ямщик, 
кто ж знал, что дилижанс кто-то ограбит, 
я стал одинокий чистильщик, 
коли до отпева был жестоко убит. 

Я обошёл от и до земную твердь 
и обогнул едкие земли Элизиума, 
я сразу понял, что постиг смерть, 
но не понял, почему не вышел из ума. 

Все подобные мне обезумели 
от повадок отомстить и убить, 
и ни один из них не сумел 
убийц простить и забыть. 

И на капище безликих богов 
я как-то увидел смелого юношу: 
он шёл по макушкам черепов 
и тащил за собой тяжкую ношу. 

Он был влюблён до беспамятства 
и искал какую-то ведьму; 
я не видел и капли ребячества, 
смотря через бутылки призму. 

Я стал отбросом времени, 
единственный не обезумел 
и стал изгоем племени, 
коли разум контролировать умел. 

И в одну из вечных ночей 
мне повстречалась прекрасная 
девушка с горящим блеском очей, 
вбилась гвоздём улыбка лучезарная. 

Она только оказалась тут, 
на грани адских и райских врат, 
но было ясно: трескается омут, 
разума — не попытаюсь я соврать. 

Так-то она полюбилась мне 
и стала смыслом быть; 
мы бродили с ней наедине, 
пытаясь снова жить. 

Но чистилище жестоко, 
и её забрали, верно, в ад, 
мне снова стало одиноко, 
и в сердце боль, а на душе закат. 

И я метался по углам, 
пытаясь заглушить ту боль, 
я предался в мыслях голосам, 
и моей целью стал король. 

Король неотпетых упырей 
и некрещёных зевак, 
душа из ран и волдырей, 
а внутри лишь тьма и мрак. 

Он догнивал свой вечный век, 
сидя в троне из земли и слёз, 
смрадом отдавал он, недочеловек, 
в комнате паршивых грёз. 

И, завидев меня, простого упыря, 
он с хохотом покинул трон: 
«Зачем ты беспокоишь своего царя?» — 
с безразличием поинтересовался он. 

«Ты владыка этих мест, 
правитель вечный и мудрец, 
тебе воздвигли старый крест, 
тебя родил святой отец. 

Ты владыка, мне поможешь 
выбраться отсюда вниз? 
И не ври, что этого не можешь, — 
мне напел покойный бриз». 

Король с презрением окинул взгляд 
и властным жестом подозвал к себе, 
и прошептал на ухо сладкий яд 
о моей незавидной судьбе. 

В тот час, как разъярённый 
рёв дракона — открылися врата, 
и путь стал светом озарённый, 
постигла демоническая красота. 

И на пороге ада встретилась река, 
река из боли, слёз и криков; 
«Господи, помилуй!» — слетело с языка 
заключённого в тесьму режущих оков. 

Стерев подошву в пыль и порошок, 
я подошёл к стенам зловещего замка: 
тут вместо ручки дверцы — позвонок, 
из сухожилий — оконная рамка. 

Я вошёл в замок из плоти и крови 
с тремором в костях, оглядываясь; 
у заключённых на обед — черви, 
подметил я внутри, теряясь. 

И вот услышал голосок знакомый: 
это моя девочка, в камере, как крона, 
взгляд милый и лик любимый, 
плачет кровью, словно икона. 

Я разорвал решётку из белых костей 
и взял её на руки, крепко держа, 
но тут не оставляют незваных гостей: 
адские псы бегут, ошейниками дребезжа. 

Они бегут на нас, высунув шипастые языки, 
а мы, дав дёру, почти затерялись от их глаз; 
они нас потеряли, крепко стиснув клыки, 
луна улыбнулась, пройдя все тридцать фаз. 

Мы шли по полю кроваво-красных роз, 
что попали в ад за наличие шипов, 
нашли врата и, войдя, попали в центр гроз, 
но в грозовых раскатах услыхали псов. 

Меня схватили за ногу, утащив без возврата, 
а она кричала, но ты только помысли: 
трёхглавый пёс во главе отряда 
рвал плоть души и форму мысли. 

Я был прикован к раскалённым цепям 
и понимал: сейчас увенчается урок; 
черви стали жрать меня, слаба воля моя, 
я испугался раскалённых печурок. 

И тогда снизошла мне молния в голову — 
молния с земли или с небес, не знаю я, 
но я мог сказать: «До ужаса скучаю я, 
не случиться жданному с ней рандеву». 

Я одним лишь взглядом стёр с себя оковы 
и, облачась в доспехи из печали и чумы, 
положил себе на голову веночек терновый 
и стал новым владыкой ада и тьмы. 

Коли не смогу я с любимой быть, 
я не позволю никому из смертных… 
Моя судьба — лицо кровушкой омыть 
из тел обитателей и тварей земных.