Стрёмно посидели 4

«Стрёмно посидели 4»

Что ещё такого (к «стрёму») я не вспомнил здесь сугубо из «застольного»?!
Поскольку мы (по-герменевтски) любим «почесать» друг о друга розными языками, да ещё с «пиитскими» вымыслами-домыслами (поперек строгим занудам-лингвистам), зачерпнём и из этого сосуда.
О притянутом за уши (да не совсем!) латинском «экстремале», я уже предъявил.
Танюше это, кажется, глянулось. Насколько такое клеится к её «втыку» Серёге – не ведаю. Ибо, при всей нашей (с братом) чудаковатости, записывать нас в «экстремисты» – преждевременно. А мабыть, и наоборот – поздновато.
Хотя... Когда Страна (читай – Власть, Режим...) быть прикажет героем, у нас героем становится любой.
Вот, к чему я это ляпнул?!
К тому, что мы (вкупе с Восточным Соседом) уже влетели в Тоталитаризм? Обожествив Государство («Держало»), в лице (мордашке) Вождя...
Или – к Конформизму (здравствуй, Бертолуччи!)?
То, что Бернардо отличался самоиронией – известно...

«Вероятно, у меня сильная склонность к подражанию»: с поэтами он был поэтом, с коммунистами – коммунистом, с приходом «новой волны» едва не превратился в эпигона Годара, но вовремя спохватился и уже в «Стратегии паука» (1970) обратился к тому, что итальянским режиссерам удается лучше всего: к кинематографу почвы, сонной провинции в чреве полуострова, к задремавшему среди вечной сиесты фашизму. Но Бертолуччи и здесь не перестает шалить – или «не прекращает формальных поисков»...
(Мария Кувшинова, Бернардо Бертолуччи – Жизнь вырывается из подвала / Сеанс, 16.03.2016).

Был поэтом (Б. Б.)... Если стихи Пазолини я листал, то о Бертолуччи этого не скажу. Хотя – мог и подзабыть.
Поэтом... Старавшимся превратить слово в образ.
Я (как герменевт) – не стараюсь. Для меня, Слово – самостоятельно и в превращениях не нуждается. Превращения в нём происходят сами собой (надо просто не мешать, как бы потакая его природе). Ибо – Символ.
Ниии.. Герменевты, конечно, как-то вмешиваются, что-то – акцентируют, но – не более того. Притом, что сам я, как герменевт, скорее всего, не ахти...
Однако...
При всей склонности человеческой природы к приспособленчеству, я – скорее, нонконформист. В режиме не столько бытовом, сколько социальном. В отношении, прежде всего – к Власти. Особенно, если замечаю за ней излишнюю склонность (уже из её природы вытекающую) к Тоталитарности.
Здесь мне с розными Стрекунами – не по пути.
В этом смысле «стрёмен» скорее я, чем Серёга (мой).
А в «экстремисты» у нас сегодня горазды записать, кого прикажут.
Почти, как в эпоху Сталина (Кобы). Разве, с чуть меньшим размахом.
А особенно ретивые «стрекуны» (первачи-стукачи) готовы, в своём усердии, забежать даже вперёд. Тем приказам.
Гммм...
Отчего-то «стрёмность» перекликнулась со «стрекунством». Мабыть, через наше (беларускае) «стрыманасць» (сдержанность).
«Стрыманасць» я на «застолье» вспоминал. Недзе побач со (з) «стременем».
Так они (противоположности) друг к другу тянутся, вплоть до переплёта.
В том же «стрёме» – как пугающий, так и испуганный. Чуть ли не в одну ногу со знаменитым афоризмом: «Где опасность, там и спасение».
А «стрыманасць» – противоположность «одержимости» (или – только «несдержанности» (экспансивности)?!).
Смиренность (до раболепия) и бунтарство.
Я-таки – бунтарь. Пусть, по преимуществу, в Слове выраженный. Причём, не «площадном», а, скорее, «камерном» (аудиторном). Но – не скрываюсь (разве что, по-волчьи – в случае «крайней опасности» – в «лес», да в «логово»).
Ладно... А в «экстремисты» у нас записывают (пошла «разнарядка») тех, кто где-то как-то проявил «чрезмерную» (не «потешную», не по «державной» инициативе) беларускасць. Издателей-писателей (пошли аресты, грядут срока...).
Ниии... Пошло оно (такое) раньше. Но теперь – как бы на поток выводится.
Свобода Слова... Едва ли не главная кость в горле Власти.
Пока не расстреливают (хотя «стрекуны» – уже не против).
«Стрём-экстремум». У каждого – своё. Если уже – о «красной черте». Красной-крайней.
А и меры – розные. У одних: «не могу молчать!». У других: «расстрелять!».
Корни (я – к этимологии)... Латинское «экстремум» (крайнее, предельное, наи-(высшее-низшее, большее-меньшее, лучшее-худшее)). Край, предел, конец... Если хотите – Дно (коли вниз), за которым – Бездна.
Но самое-то слово – явно о двух (по-крайней мере) «ячейках».
«Экс» и «тремум» («тремус»). Или – покороче – «трем».
«Экс» – к тому, что было-прошло?!
Если взять «после», «через», «сверх» (как-то к «краю»), то в латинском они: postquam, per, supra.
А «бывший» там – pristini.
С чего тогда мы «бывших» эксуем (экс-чемпион, экс-президент...)?!
То бишь латинское ех – к тому же. К «лишению», «прекращению».
Extremus... Прекращение «трема»?!
Но «трем» (помните?! – тремоло, тремор) – Дрожь. Tremere – дрожать.
Prae frigore et timore tremebant – Они дрожали от холода и страха.
Если «мы» – то tremimus. «Ты» (или «вы») – tremis.
Страх – timor.
Похоже, что «дрожь» и «страх» в латинке крепко переплетаются (трем-тимор). Это мы – как бы назад (к нашему «стрёму»).
Ну, а у нас (блр.), «трымцець» – таксама: дрыжаць, калаціцца, трапятаць (ад хвалявання).
Дрожь у нас и близкое к русскому – «дрыжыкі».
Дрожать, трястись...
Ну, да. А трымценне – хутчэй, «трепет». Хай можна (па-беларуску) и «трапятанне».
Дрожь, но специфическая.
Как там было у Кьеркегора?! – «Страх и трепет».
На датском: «Frygt og B;ven». Если бы там была просто «дрожь» – то, скорее, sk;lven.
Angst (Furcht) und Zittern (нем.). А «ужас» у немцев – Horror. Как и у англичан. У нас – Жах.
А «трепет» (как и «дрожь») – по-английски, trembling. Хотя можно и shiver, и shake, и tremble, и tremor... Смотря, как. По ситуации. По характеру возбуждения.
У тех же немцев, если не просто к «дрожи», но к «душевному волнению» – скорее die Erregung, чем просто Zittern. А Aufregung – к «возбуждению».
В общем, всё тут (у всех) – трепещет, лепечет, переплетается.
Но то, что между «стрёмом» (стрёмностью) и «трепетом» (трымценнем) есть особая близость, особенно не сомневаюсь.
А «экстрим» (от «эктремала») – нечто, связанное с риском. С «одержимостью» (кто здесь (в горах) не бывал, кто не рисковал – Тот сам себя не испытал...).
К тому и «стрёмность» можно тянуть как к «сдержанности-трусоватости», так и к «одержимости-бесшабашности».
Стрёмный... – Таня, о Серёге. К тому, что он то ли пугает (её) чем-то, то ли, наоборот, сам чего-то (странного, призрачного) страшится. А мабыть, и «два в одном». К оборачиванию-сплетению.
Та же отвага – вовсе не мужество. В отваге – где-то бравада (показная смелость, к «на миру и смерть красна»), без достойного преодоления страха. Без самопреодоления.
Такое (показушное) прёт и из собственного ничтожества-негодности. В «героизмах-патриотизмах». Из комплекса неполноценности. Из варварства.
Впрочем, многое здесь – на тоненького. Туды-сюды. С переходами-перезвонами.
«Наши мальчики, наши герои...» – расхожее причитание, будируемое Властью в нонешней как бы России.
Ой, не тот здесь героизм (не истовый) на уме! Не тот...
Оборотнический. Кликушеский. Раболепный... Бездарный-безнадёжный. Почти животный (притом, что у животных (о смерти не знающих, но как-то её чующих) – всё такое-этакое иначе. Без «чудовищности).
Под утро перечитал страницы из «Каласы пад сярпом тваім». Те, где описывается смертная (обоюдно) схватка Юрия Загорского с медведем-великаном. Там Короткевич постарался передать и разницу, и сходство – человеческого и животного «переживания» момента. В глазах, в порывах, в стрёмности-стремительности...
В переплетении любви (к жизни – в себе) и ненависти (к врагу, грозящему смертью). Не так, как у Катулла (в Odi et amo) – там-таки о страсти-мучении мужчины к женщине – но...  Да и в том (у Гая Валерия) сквозит нечто более фундаментальное. Человек и Природа. Круговорот (в «жизнесмерть»). Бессмысленность (экзистенциалисткая) бытия, с которой мы не желаем согласиться...

Природа – Сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.

Фёдор Иванович...
А как мой Блок увидел то же самое и в России!? Да ещё с изворотом от Катулла. Обыграл-переиграл (в «Скифах»)...

Россия – Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя,
И с ненавистью, и с любовью!..

Глядит в Европу (Запад), а и – в тебя-меня-человека.
Этаким Медведем (из того эпизода уже в романе нашего классика).
Меня ведь не отпускает и своё (герменевтское) прочтение этих строк у Короткевича. Возрождение-становление (почти погибшего) самосознания. Беларускай самасвядомасьці. В противостоянии с имперским (российским) миром.
Тема (в романе) – сквозная.
Оттого книгу эту Власти и запрещают-изымают (хотя бы из школьной программы). «Историки» гигины, дермонты и прочие лукаморцы да «евразийцы».
Медведь... Там, у Владимира Семёновича.
Понимаю, что у него – о человеке и природе. О Жизни как такой.
Но... Накладывается одно на другое. Россия-сфинкс, Природа-сфинкс...
Однако – отвлёкся. Но – не без «стрёмности».
Не без Трепета, в котором – и любовь-страх, и нежность-ненависть.
Да, нет... То – ещё далеко не всё. Округ нашего «застолья».
Да и подвернувшегося мне Бертолуччи я отпускать не собирался. Хотя бы – со «Стратегией паука».
Тем более, что образ «мизгиря» у меня уже где-то мелькнул (из Былого со «стрёмом»).

А дальше – больше: кровь и мрак.
Пу И Бернардо Бертолуччи.
Тень человека. Злой Мизгирь.
Стратег, плетущий паутину.
Пустое золото лузги.
Бесславный Basterd Тарантино.

И – не так обобщающе:

А рядом с ним корявейший охранник:
Караев – ядовитейший паук.

Собственно, Караев – конечно, шантрапа-шелупонь. Но... Если уж о Режиме.
Чуть погодим.
А к набежавшей паузе, в то, что я вёл чуть выше, мне очень зашло последнее от Вали. Её Триптих «Изгнанники».
Приведу только первое. Без комментариев

Мы странники, изгнанники из стран,
Которых нет на картах и в анналах
Седых эпох. Унылый караван
Бредёт в потёмках. Пышных карнавалов

Огни маячат где-то позади.
Мы повторяем путь судьбы коварной
Других племён, бессмысленный, кровавый.
Но Голос свыше говорит: «Иди!»

И не смотри, не думай, не ропщи.
Всё, что пригрезилось – то сон зловещий.
Смирись и оправданья не ищи
Безумию царей. Им рукоплещет

Слепая, разъярённая толпа.
Уж лучше сгинуть в этом диком поле
С бессмысленной мечтой о вольной воле,
Которая, как та толпа, глупа...

Ой, много чего здесь!..
Из своего Былого могу пристроить (а там – навалом!) хотя бы это – «По следам памяти. В День защитника Отечества»

Но мы ещё дойдём до Ганга,
Но мы ещё умрём в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя.
(П. Коган)
-------------------------------

Поэт советский Павел Коган
Стихи о Родине писал.
Имперский стиль с высоким слогом.
Вождя коварного вассал.
Ту рифму: «Англии» и «Ганга» –
И я запомнил навсегда.
Краснознамённая фаланга.
Орла сменившая звезда
Сияла на её штандартах.
Когда отнюдь не третий Рим
Юнцам, что только из-за парты,
Внушал:
              Вставай!
                Иди!
                Умри!
И шли они, и умирали.
Им было, где навечно лечь.
Предпочитая пасторали
Суровый гимн, а ножнам меч.
Ласкали девушек любимых,
Купали в Одере коней.
Вела не в Рим, а прочь от Рима
Дорога та. Но вдоль по ней
Такие же белели кости.
А мальчикам хотелось жить!
На Юге, Весте и Норд-Осте
Свою историю вершить.
И поднимать на бригантинах
Мечты тугие паруса,
Когда над Родиной единой
На землю падает гроза.
(23.02.2014)

Да, ужжжж...

12.03.2026