так и закончится

так и закончится: белым безмолвием, стёртой дорогой с прочерченных карт.

нехотя, слабо, под вывеской "сломано", тлёй в паутинках качаясь и ползая, пульс всё ещё отбивает свой такт,
дышит устало, отвергнутый вечностью;
весь истрепавшийся, списан как брак.
что ему, бедному, всё не утешиться: не осознать, что удерживать нечего, да и его держит лишь пустота —
рябью движений — знакомых, но скомканных, —
вторгшейся памятью в сбивчивый вальс мыслей истёкших, до крошек измолотых;
вынырнуть страшно из тихого омута, только навек в нём страшнее пропасть.

так и останется: грузом принятия, гроздью простраций, набухшей в груди.

осень встречает багровыми платьями; небо сквозь тьму беззастенчиво пялится, как трансформатор, тревожно гудит.
сколько под ним предначертано вынести?
что не зачахнет, сгодившись в утиль?
небо само — как болванка, бессмысленность;
что неуместно — осыпется листьями, выжжется солнцем в дорожную пыль, выцветет в эхо, сереюще-бежевым маревом звуков обрушится вниз.
бог из машины глазеет опешенно;
ветры пусты, или просто мерещится в даль его шин уплывающий визг.

так и сомкнётся: на стыке бескрайности рельсов заката и стрелок лучей.

станция вечности гаснет под наледью; глазом стеклянным моргает и скалится, только завидев движение черт — робких, потерянных, замыслом случая брошенных к пустоши, чуждой для них.
что могло сбыться — колышется, чудится:
всех вариаций герои и чудища сброшены за борт с подмостков худых;
отзвуки шторма событий — крушения, — гаснут в туманах чуть слышно, легко.
что доберётся до дальнего берега?
там, где рассыпаны оси безвременья, должен прорезаться новый виток.